Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Игорь Яркевич, Интеллигенция и литература - 3

Интеллигенция и литература.
Интеллигенция или литература?
Или литература, или интеллигенция!

3. Или интеллигенция, или литература!
(литературная ситуация как ультиматум идиотизма)

Все культурные проекты новой российской власти - кунсткамера осуществленных желаний русской интеллигенции. И наоборот. Интеллигенция хотела веры - она получила храм Христа Спасителя. Она хотела "высокую" "чистую" культуру, замешанную на национальном растворе, - она получила реконструированную Третьяковскую галерею. Она хотела исповедальную культуру - она получила памятник Высоцкому. Она хотела что-нибудь такое монументально - вот, пожалуйста, монумент Победы на Поклонной горе. Власть ведь тоже хотела порадовать интеллигенцию удовлетворением всех шестидестянических амбиций. Интеллигенции опять что-то не нравится - ну что ж, интеллигенции мир никогда не нравился. Довольная миром интеллигенция - это уже нонсенс.
А где же литература? Интеллигенция власть забыли литературу, как персонажи "Вишневого сада" забыли старого лакея Фирса, хотя ведь и служил хорошо, и хозяев любил.


Литература перестала быть априорной ценностью для власти и интеллигенции; актуальная литература - в первую очередь. Союз между интеллигенцией и литературой - Карфаген, который должен быть разрушен. Карфагеном оказалась жизнь.
После августа 1991 года, после окончательного падения Советской власти некоторые наивные люди ожидали моментального литературного взрыва. По сути, эти наивные люди были правы. Энергетика падения одного из самых страшных режимов двадцатого века должна вроде бы должна была дать немедленную литературную реакцию в виде новых блестящих имен, новых изданий, новых концепций. Ничего этого не произошло. Литература оказалась в состоянии прострации. Ведь основными функциями русской литературы было обслуживание (сопротивление) Советской власти и интеллигентских комплексов. Долгожданная русская свобода отменила Советскую власть, отодвинув на задний план интеллигенцию. И теперь русская литература не знает, что ей делать за пределами интеллигентских комплексов и Советской власти. Интеллигенция тоже подсказать ничего не может. Интеллигенция и Советская власть бросили литературу одну в темном лесу.
Новые имена в литературе появляться не захотели. Постсоветское поколение, "мое" поколение к литературе доверия не испытывало. Ему в литературе было скучно. Ведь в жизни столько сооблазнов - бизнес, шоу - бизнес, телевидение, журналистика, сама жизнь... Рядом с этими сооблазнами литература напоминает монастырь, находящийся вблизи большого города. Сделав несколько шагов в литературе, "мое" поколение вволю надышалось сырым воздухом гнилых монастырских стен и побежало к огням большого города.
Та же актуальная литература, которая не растерялась в новых временах, принимается интеллигенцией без всякой любви. Актуальные писатели для интеллигенции не существуют, потому что они не страдают. Если интеллигенция страдает, то должна страдать и литература. А если литература не страдает, то какая же это тогда литература? Если модернизировать Достоевского, то, по представлениям интеллигенции, вся актуальная литература не стоит одной интеллигентской слезы. Даже не слезы, а слезинки; слезы она не стоит тем более.
Интеллигенция привыкла, что литературу ей всегда преподносят через журнал. Толстый журнал был вокзалом, где интеллигенция встречала поезд литературы. Толстый журнал был для интеллигенции бутылкой, откуда она наливала марочное вино литературы. Толстый журнал был той постелью, на которой русская и советская жизнь совокуплялась с самыми лучшими русскими и советскими писателями, чтобы зачать самого лучшего русского ребенка - русскую литературу. Толстый журнал был Сионской горой, на которой русский Бог создавал заповеди русскому читателю. Толстый журнал был для интеллигенции той укромной беседкой, где она поцеловалась своим самым первым, самым чистым, самым невинным поцелуем. Толстый журнал был для интеллигенции музеем, где хранились самые ценные русские вещи. Толстый журнал был для интеллигенции магазином, где приобретались самые необходимые товары. Толстый журнал был для интеллигенции теплицей, где круглый год росли цветы. Толстый журнал был для интеллигенции космическим кораблем, уносившем в самые далекие галактические просторы. Толстый журнал был для интеллигенции веником, выметавшем грязный сор русской жизни. Толстый журнал в лучшие свои годы был идеальным воплощением русского имперского и советского имперского "больших стилей". Толстый журнал был для интеллигенции всем. Толстый журнал был.
Толстый журнал есть. Все толстые журналы до сих пор существуют. То, что о них ничего не слышно - это нормально. Сегодня любая информация о литературной жизни - как информация из заброшенного города, навсегда покинутого жителями. В центре такого города и находятся толстые журналы.
Конечно, во много раз стали меньше тиражи. Конечно, это сплошной шестидесятнический заповедник. Конечно, о присутствии на страницах толстых журналов какой-либо актуальной литературы не может быть и речи. Конечно, толстый журнал уже давно невозможно читать. Но ведь толстый журнал существует. А ни одного нового актуального периодического издания, ориентированного на литературу, не состоялось.
Толстый журнал устарел безнадежно. Но шестидесятникам, наверное, проще никогда не видеть солнце, чем расстаться с толстым журналом. По их представлениям, если толстый журнал окончательно прекратит свое существование, то весь мир сразу рухнет в пропасть.
Все толстые журналы выглядят сегодня как пародии на самих себя - тогда-то молодых, сильных и многотиражных. Главный смысл их существования - в ностальгии по золотым советским временам, когда продавалась только с утра до вечера, а не круглосуточно, когда Союз еще не распался, когда западные сигареты были только в "Березке", когда рублю не угрожала девальвация, а под рукой у каждого образованного человека должно было быть что-нибудь "толстое и литературное". Толстый журнал стал еще одним бессмысленным знаком ностальгии по советской социальной стабильности.
Толстые журналы не могут модернизировать даже названия, которые теперь надо тщательно расшифровывать, пропуская сквозь новые координаты политики и эстетики. Совсем плохо с "Дружбой народов". В условиях постсоветского пространства "Дружба народов" стала бы идеальным логотипом для издания, ориентированного на черный юмор. Но для традиционного литературного журнала этот юмор все-таки слишком черный.
Теперь главная функция толстого журнала - это функция плача; плача интеллигенции по загубленной русской, или советской, или той и другой вместе взятой, духовности. А плач (горе) по русской традиции принято заливать спиртными напитками.
Поэтому толстые журналы не должны уйти совсем. Толстые журналы могут начать новую жизнь, трансформировавшись в алкоголь. Рынок алкогольных напитков смогут украсить и водка "Знамя", и коньяк "Новый мир", и портвейн "Октябрь", и пиво "Дружба народов", и коньячный напиток "Вопросы литературы", и сухое вино "Юность", и шампанское "Иностранная литература". Интеллигенции будет, чем запить потерю духовности.
Интеллигенция и толстые журналы надеются на возвращение духовности и той ситуации, когда литература снова будет больше, чем литература, то есть религией и Уголовным кодексом одновременно, а писатель - больше, чем писателем, то есть Богом или хотя бы полубогом. И пока, чокнувшись стаканом "Знамени", а потом "Октября", а потом "Нового мира", а, наутро опохмелившись бутылкой "Дружбы народов", интеллигенция сможет спокойно дожидаться возрождения духовности. И духовность возникнет как джин из бутылки - в прямом или переносном смысле...
Уйдя со страниц толстых журналов, литература так и не дошла до глянцевых. Глянцевый журнал - порождение рынка, но только русского рынка. Несмотря на капитализм, там тоже видны уши духовности.
Есть такой глянцевый журнал "Стас", который составляет рейтинги персонажей в разных областях культуры. Рейтинг литературы составили десять критиков; пять "левых" и пять "правых". Насколько я понимаю, для журнала такой подбор критиков - высшее достижение толератности. Духовность победила капитализм, а интеллигенция опять победила литературу.
Есть в журнале и рейтинги моды, поп-музыки и т.д. Эти рейтинги составляют не "правые" и "левые", а профессионалы, работающие с этими зонами культуры. Но для литературы нужны не профессионалы, а правые и левые дилетанты. Кто теперь понимает, что такое "правая литературная идеология" и чем она противоположна "левой"? Почему ситуацию современной литературы может решить оппозиция "правое-левое"? Было бы значительно интереснее, если бы литературный рейтинг составили пять критиков, живущих внутри Садового кольца, а пять - за его пределами; или пять критиков - шатенов и пять критиков - блондинов; или пять критиков - алкоголиков и пять критиков - наркоманов; или пять критиков - гомосексуалистов и пять критиков, ориентированных на традиционный секс. Эти пятерки дали бы более объективную картину современной литературы, чем "правые" или "левые".
Если не глупость, тогда - пошлость. Другой модный журнал анонсировал публикуемый в нем мой рассказ как "шокирующий рассказик". Я спросил главного редактора: почему "рассказик"? Почему не "рассказ"? Жанра "рассказика" не существует, есть жанр "рассказа". Ответ должен звучать с грузинским акцентом, хотя в реальности никакого акцента не было: "Потому то в нем мало страниц. Всего восемь". "А сколько же должно быть?" - удивился есть. "В приличном рассказе должно быть не меньше десяти - двенадцати страниц", - ответил он. Без всякой иронии.
Я не о том, что восемь страниц - вполне приличный объем для рассказа. Я о том, что мне, наверное, еще нужно быть благодарным журналу за анонс "шокирующего рассказика Игоря Яркевича". Если доводить ситуацию уменьшительно - ласкательных суффиксов до логического конца, то анонс мог быть, к примеру, и такой: "шокирующий рассказик Игоряшки Яркевиченка".
"Рыночности" глянцевых журналов доверять не нужно. Глянцевый журнал - это ее один силуэт люмпен-интеллигенции.
Интеллигенция отобрала у литературы энергетику. Энергетику литературе не смогли вернуть ни толстый журнал, ни глянцевый, ни газеты, ни телевидение, ни критический анализ.
Русские критики боятся литературы. Они боятся остаться один на один с писателем. Любимое занятие русского критика - составление литературных рядов. В общем, это уже психиатрия. Сидит пациент в психиатрической лечебнице и чувствует себя Наполеоном - и тогда перед ним идут гренадеры. Завтра он Юлий Цезарь - и тогда по его приказу куда-то маршируют легионеры. А послезавтра он Тухачевский и теперь принимает парад красноармейцев. Через неделю он маршал Грачев - и тогда уже полетят самолеты на Грозный. Такое впечатление, что этот пациент смог обмануть охрану больницы, выбраться на свободу и стать не персонифицируемым литературным критиком.
Самое главное, что знает сегодня интеллигенция о литературе - это то, что существует Букеровская премия за лучший русский роман года. Премия обогнала роман. Роман как жанр означает все-таки не только определенное количество страниц текста: роман, прежде всего - знак социальной стабильности, литературное выражение социально - политического покоя. Русский роман существует в совсем иных координатах, чем среднестатистический европейский роман. Русский роман - это почти всегда метафизический фельетон; доминантой русского романного пространства был и остается разрыв отношений персонажа с миром. Никакой иллюзии социального уюта, тем более в нынешней России, русский роман дать не может. Поэтому и Букеровская премия выглядит как очередной бессмысленный "чисто-благородный" проект, очередная интеллигентская мастурьация на заданную тему - тему русской литературы.
Проблемы взаимоотношений интеллигенции и литературы упираются в стену тотального гуманитарного кризиса, тотального кризиса культуры. Русское культурное сознание было уверено: культура может воспроизводить сама себя, как дубинушка из песни - возьмет и сама пойдет. Но дубинуша-культура всех обманула: она никуда сама не пошла. Интеллигенция же дубинушке ничем помочь не может.
Литература вообще самый плохо защищенный орган тела культуры. Этот орган очень болезненно реагирует на изменения атмосферы. Интеллигенция была не готова к существованию литературы в условиях тотального гуманитарного кризиса, хотя предсказать этот кризис было совсем несложно. И принять заранее какие-то превентивные меры... Заморозить, что ли, литературу, чтобы она окончательно не потеряла энергетику и силу, а потом через какое-то разморозить и снова выпустить в жизнь. Или отправить русскую литературу куда-нибудь в космос, а потом живой и здоровой снова вернуть на землю. Но интеллигенция превентивных мер не приняла. Наверно, у нее под рукой просто не было холодильной камеры и космического корабля.
Россия сильно преувеличила свои культурные возможности. Может быть, она и является великим хранителем великой культуры, но в современном культурном процессе она - никакой потребитель и никакой производитель никакого культурного продукта. Как Индия; страна великих культурных традиций, но какую роль играет Индия в современном культурном процессе? Наверное, никакой. Россия оказалась довольно скромной и провинциальной по своим культурным возможностям страной. В том числе и литературным, И во многом такой ее сделала интеллигенция.
Интеллигенция не приняла актуальную литературу, как свою литературу, хотя только актуальная литература может не дать угаснуть огню интереса к "вообще" литературе. Интеллигентское сознание осталось катастрофически допостмодренистским.
Постмодернизм, поставив под сомнение, а после и вовсе отменив власть классического наследия в литературе, стал для интеллигенции чужеродным телом, но не стал трагедией. И это плохо; интеллигенция реагирует только на трагедии. Последняя русская литературная трагедия - это гибель на дуэли Пушкина. Хотя нет - это была предпоследняя. Последняя - уход Толстого из Ясной Поляны. Дальше трагедий не было. Дальше был фарс, надругательство, модернизм, октябрьский переворот, конструктивизм, соцреализм, смерть Сталина, отставка Хрущева, постмодернизм, онанизм - все то, что для интеллигенции уже не было "больше" литературой. Интеллигенция затянула свой роман с дурно понятой традицией, с дурно понятым реализмом. Я убежден, что интеллигент предпочтет "Дети подземелья" любому актуальному писателю, Открыто или тайно - но предпочтет.
Когда-то Андрей Платонов назвал современный ему литературный процесс "совокуплением слепых тараканов в крапиве". Очень похоже на то, что происходит и сейчас, что-то интеллигенцию жалит, что-то ее беспокоит, но что конкретно - скрывает крапива.
Если русская литература как-то будет существовать и дальше, то интеллигенция формированию осмысленного литературного пространства уже не будет иметь никакого отношения. А литература будет нести четко выраженную антиинтеллигентскую интенцию.
Интеллигенция свое дело сделала, оставив вопрос о существовании русской литературы открытым, Интеллигенция, как мавр, может уйти.

http://www.guelman.ru/yarkevich/esse9_2.htm
Tags: Яркевич
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment