Роман Домнушкин (roman_ganzha) wrote in intelligentsia1,
Роман Домнушкин
roman_ganzha
intelligentsia1

Жижек и Жигули (Славой Жижек. Устройство разрыва)

Так уж складывается, что говорить о новом русском Жижеке (Славой Жижек. Устройство разрыва. Параллаксное видение. — М.: Издательство «Европа», 2008. — 516 с.) означает — прежде всякого изложения — обсуждать особенности восприятия этого «неоднозначного» персонажа местной публикой. И главная особенность заключается в том, что это восприятие глубоко телесно. Как некогда в случае с Деррида, кульминационным моментом опыта постижения новой философской звезды явился прошлогодний (2007) визит тела философа в Москву. Имевшие телесный контакт припоминают «удовольствие живого общения» и «необъяснимую силу личной суггестии». Что до содержательной стороны речей Жижека, их описание строится на использовании двух телесно-производственных метафор — кулинарной и цирковой. Жижек-кулинар — гений кухни fusion: из вполне банальных и к тому же трудно сочетаемых между собой ингредиентов он на глазах у изумленной публики готовит нечто «hot», некий «высокоградусный коктейль», где Ленин смешан с Лесбосом, а Хайдеггер — с Ханукой и харакири. Жижек-циркач — одновременно «эквилибрист», «иллюзионист», «гипнотизер», «жонглер» и «балканский танцующий медведь от теории». Понятно, что посетить шикарный ресторан или сеанс гипноза — совсем не то же самое, что прочитать книгу кулинарных рецептов на дому или зарядить воду от радиоприемника. Вот почему книги Жижека встречают довольно прохладный прием. Им, вероятно, не могут простить того, что они не являются самим Жижеком в полноте своей телесной действительности, даже несмотря на то, что они настолько заряжены гипнотической энергией балканского кудесника, что подчас способны «производить эффект присутствия» и «иллюзию сопричастности».

Именно здесь, — в недостаточном присутствии танцующего и жонглирующего тела Жижека в собственных книгах, — вероятно, и лежат истоки обвинений в «интеллектуальном шарлатанстве», «бесконечном повторении самого себя», «необоснованном использовании терминологии», «нагромождении всего в одну большую кучу», «неубедительности» и «отсутствии оригинальности». Автор в целом благожелательного предисловия Вячеслав Глазычев характеризует Жижека как ребенка, — хоть и «умудренного не по возрасту», — перетряхивающего трубку калейдоскопа, внутрь которого попадает все подряд, а жанр книги — как бриколлаж, то есть «сплетение воедино отрывочных восприятий, связей и суждений». Читать книгу Жижека необходимо прежде всего «нашим новым управленцам» в качестве «необходимой гимнастики способности к мышлению», каковая у бедняг пребывает в «большом дефиците». Надо полагать, что обделенные мыслительной способностью управленцы попросту не выдержали бы надмирного сияния, исходящего от Жижека-взрослого, реального, телесного Жижека, в котором все отрывочные восприятия и суждения словно по волшебству сходятся воедино. А потому управленцам предписывается потреблять Жижека малыми дозами, в этакой детской дозировке, фрагментарно и как бы играючи, дабы попусту не растрачивать кадровый потенциал.

Однако что если тексты Жижека следует воспринимать вовсе не как намеренно усложненные игровые конструкции, держащиеся на «понятийном волюнтаризме», оставляющие читателя в состоянии полной эпистемологической неразберихи и направленные исключительно к тому, чтобы вновь и вновь воспроизводить самих себя? Что если приемы, которым может научиться читатель Жижека, вовсе не являются приемами дешевого фокусника, единственным оправданием мошенническим действиям которого служит лишь невероятное личное обаяние? Неужели пафос отказа, этот финальный аккорд книги, представляет собой не более чем очередную провокацию, ловушку, заставляющую читателя испытывать удовольствие от «эффекта присутствия» гипнотизирующего и жонглирующего тела Жижека в своем тексте? Давайте допустим, что это не так. Что Жижек вполне серьезен и что финал книги некоторым образом резюмирует логику предшествующего изложения. Разве в этом случае мы сможем продолжать верить, будто бы то главное, что хотел сказать Жижек своей книгой, сводится к утверждению о том, что все парадоксальным образом связано со всем? Как если бы Жижек ценой каких-то гипертрофированных интеллектуальных усилий выстраивал нелепый практический силлогизм — все неким искривленным, закрученным образом связано со всем как его немыслимая, неназываемая изнанка, так давайте же практиковать отказ! Отказ невозможен, если практика отказа является «оборотной стороной», «тщательно скрываемой истиной» или «тайной» глобального капитализма. Или, напротив, глобальный капитализм является непристойной изнанкой революционной практики отказа. Отказ имеет смысл только тогда, когда есть горизонт всеобщей взаимосвязи, за которым отсутствуют какие бы то ни было связи, когда есть продуктивная техника разрыва, демонстрирующая как раз принципиальное отсутствие тотальной связанности всего со всем. Это означает, что прочтение Жижека в качестве «интеллектуального фокусника», который легко сочетает Гегеля и Гернику, Вагнера и вагину, — такое прочтение попросту неверно. Жижек, на мой взгляд, занимается именно тем, что демонстрирует несочетаемость того, что так легко может быть помещено в один абзац и свалено в одну кучу. Но какой резон в подобной демонстрации, если мы и так знаем, что Спиноза и «Список Шиндлера» — это совершенно разные вещи?

В ответе на этот вопрос и заключается главная интрига книги. Книга Жижека — это сборник упражнений, и первым делом важно понять, кому он адресован. Я могу ошибаться, но мне кажется, что вышеупомянутые «управленцы» должны быть исключены из целевой аудитории — не в силу какой-то умственной неполноценности, но попросту в силу отсутствия определенных мыслительных привычек, необходимых для участия в «игре». Что же это за привычки? Давайте будем использовать имя «управленец» несколько фигуральным образом и назовем управленцем всякого человека, который, встретив в одном абзаце слова «Сталин» и «Сталкер», не сможет не только соединить эти две реальности в одном парадоксальном fusion-блюде, но даже эффективно различить их. И это его благо. А вот другой человек, которого мы условно назовем «интеллектуалом», конечно же, первым делом компетентно укажет, чем именно отличается, к примеру, Фалес от фаллоса. Но вот дальше — и это ключевой момент — сила мыслительной привычки заставит «интеллектуала» посредством незаконного и в то же время весьма притягательного и приятного умственного виража соединить в одном фантазматическом топосе эти две далекие сущности. «Интеллектуал» будет думать примерно следующее: «Ленин и Леннон? Любопытное сопоставление… Разумеется, их нельзя ставить на одну доску… и все же… а что если… действительно, ведь получается, что оба бунтари, изменившие облик той реальности, в которой они существовали… неоднозначные отношения с женщинами… оба подолгу и, пожалуй, можно сказать, вынужденно жили за границей… посмертный культ… ну и так далее». И вот получается, что Жижек адресует свои «смелые сопоставления» именно «интеллектуалам», и именно потому, что они-то как раз легко проглотят наживку. Следует, однако, помнить, что если бы все этим и ограничилось, то и Жижек, и «интеллектуалы» были бы не более чем агентами/жертвами глобального капитала, — ведь именно в реальности глобального капитала все участвует в тотальном обмене и ставится на одну доску. Удовольствие читателя, который попадает в ловушку интеллектуальной эквилибристики и философской fusion-кулинарии, сродни порнографическому удовольствию от бесконечно повторяющегося зрелища того, что в «обыденной» перспективе видится всегда искаженным или частичным образом.

Вот в этот самый момент — момент фантазматической исполненности и завораживающего, гипнотического воздействия «личной суггестии» — Жижек и вводит фигуру «параллакса». Что это такое? Те, кто подвержен гипнозу, считают параллакс «главным ингредиентом коктейля», либо же, напротив, чем-то избыточным, не более чем поводом смешать в одном шейкере все прочие ингредиенты. Жижек описывает «параллактический взгляд» как способ преодоления «иллюзии помещения на один уровень двух несовместимых явлений», и этот способ заключается в «постоянном смещении перспективы между двумя точками, между которыми невозможен никакой синтез или опосредование» (с. 11). Так, ленинистскую политику и модернистское искусство следует рассматривать как две стороны одного и того же явления. Нет ли здесь противоречия? Не превращается ли «параллактический разрыв», запрет на сведение двух явлений к общему основанию, в парадоксальное параллактическое тождество, иллюзорную конструкцию, которая так притягивает «интеллектуала»? И что это за одно и то же, сторонами которого являются несовместимые явления?

Ответ Жижека на этот вопрос давно и хорошо известен: на самом деле не существует какого-то «ассортимента» явлений, которые расставлены по полкам глобального супермаркета в ожидании, пока кто-нибудь их смешает, — не существует, например, «человеческого» и «нечеловеческого» в качестве отдельных элементов, между которыми можно установить отношения дополнительности и смешать их в едином парадоксальном салате, — а существует разрыв в едином, благодаря которому мы способны увидеть единицу как двоицу, взыскующую единства. Задача упражнений в параллактическом видении заключается в том, чтобы увидеть двоицу не как двоицу, но как расколотую единицу. Элементы двоицы в таком случае действительно оказываются несовместимыми —поскольку не существует никакого нейтрального объемлющего пространства, в котором они могли бы быть совмещены — и в то же время тождественными в порядке первичного разорванного единства. Удовольствие «интеллектуала» и впрямь сродни удовольствию ребенка, который завороженно перетряхивает трубку калейдоскопа — каковым для «интеллектуала» является глобальная виртуальная среда всеобщей обмениваемости и сочетаемости. Стратегия отказа, которую Жижек предлагает «интеллектуалам» — это стратегия философско-гастрономической аскезы. Мир тотальных взаимосвязей и взаимозависимостей соблазняет вас возможностью сочетать Auschwitz и Aufhebung? Воздержитесь от подобного непристойного сочетания, каким бы сладким и пикантным оно вам ни казалось! Проникнитесь сознанием того, что Освенцим и гегелевское диалектическое снятие слишком близки, чтобы быть разными явлениями, легко сочетаемыми в одном смелом и модном fusion-блюде! Поймите, что эти два есть одно — роковая трещина, расколовшая немецкий дух. И эту трещину не удастся склеить иллюзионистским майонезом, — напротив, надо параллактически удерживать ее именно как трещину, антиномию, неснимаемое противоречие.

Это напоминает табу на инцест. Мать и сын, отец и дочь, брат и сестра не должны вступать в сексуальные отношения — несмотря на то, что гастрономическое сознание эпохи универсальной комбинаторики заворожено этой возможностью — именно потому, что они слишком близки, чтобы сочетаться в нейтральном пространстве виртуальной сексуальности. Мать и сын — отнюдь не два свободных индивида, наделенных неотъемлемым правом заключить контракт о взаимном использовании тел, имеющем целью достижение сексуального удовлетворения. Они суть расколотое единство — и как раз по этой причине они обязаны практиковать отказ от участия в тотальном сексуальном обмене. Ровно по той же причине мы склонны замечать нечто непристойное в ситуации, когда кровные родственники вступают в товарно-денежные отношения — например, когда родители платят детям за сделанные уроки. Согласно той же самой логике есть что-то непристойное, что-то гадкое в возникающем время от времени стремлении философии «вернуться к корням», «стать ближе к земле», обрести этническую или иную частную размерность — именно потому, что «философия появилась в расщелинах субстанциальных социальных сообществ как мысль тех, кто оказался в “параллактическом” положении, будучи неспособным полностью идентифицировать себя с какой-либо положительной социальной идентичностью» (с. 15). Философия и «полис» слишком близки, чтобы сочетаться в нейтральной среде интеллектуалистского конструирования и инцестуозной завороженности.

Одно из важных упражнений в антикомбинаторной аскетике заключается в правильном понимании кантианской перспективы человека. Вопрос в следующем — должен ли человек мыслиться как уникальное место парадоксального сочетания феноменальной причинности и ноуменальной свободы? Являемся ли мы сами некой fusion-кастрюлей, в которой вместе варятся законы природы и нормы морали? Ответ — нет, ни в коем случае, хотя бы в силу того, что феноменальная и ноуменальная каузальность гораздо ближе друг к другу, чем принято думать: «непосредственный доступ к ноуменальной области лишил бы нас “спонтанности”, составляющей суть трансцендентальной свободы: он превратил бы нас в безжизненные автоматы или, говоря современным языком, в “мыслящие машины”. <…> …на уровне феноменов, как и на ноуменальном уровне, мы — люди — “просто механизмы”, не обладающие автономией и свободой. Как феномены мы несвободны, мы — часть природы, “просто механизм”, полностью подчиненный причинным связям, мы часть связи причин и следствий. Но и как ноумены мы также несвободны и сводимы к “просто механизму”. <…> Наша свобода существует только в пространстве МЕЖДУ феноменальным и ноуменальным» (с. 31). В чем заключается инцестуозно-порнографическая притягательность подобного смешения феноменального и ноуменального уровней? Ответ мы находим в образе киборга — fusion-монстре эпохи массового гипноза. Киборг наделен телом человека, которое действует вполне природосообразно, но вместе с тем он подвержен непосредственному каузальному воздействию моральных императивов — например, трех законов робототехники. И разве в романе Филипа Дика «Мечтают ли андроиды об электрических овцах?» мы не находим блестящее подтверждение тому, что неожиданная человечность киборга заключается как раз в нарушении этих каузальным образом действующих предписаний?

Или, как Жижек пишет в другом месте, в связи с Хайдеггером: «сама невозможность для человека непосредственно созерцать реальность, сам провал, промах мимо цели как раз и составляет открытость мира, его горизонта. <…> …бесконечность может появиться только в горизонте конечности, это категория конечности» (с. 364). Именно в точке поворота от возведения человеческого мира на основе знания о недостижимости подлинной реальности к произвольному конструированию множественных социокультурных «реальностей», основанных на частных мнениях и сиюминутных суждениях о сравнительной ценности тех или иных явлений, происходит замыкание жизненных горизонтов. Постулирование человеческой реальности в качестве комбинаторного пространства тотальной fusion-кулинарии означает ее тотальное замыкание относительно конечного множества комбинаций составляющих эту реальность «элементов». Именно эта реальность закрытых мировых горизонтов известна под именем «открытого общества». Отметим, что открытость «открытого общества» сущностно подразумевает не столько слабость государства или прозрачность политического механизма, сколько, в первую очередь, конструируемость социальной реальности. Открытое общество открыто в том смысле, что его члены расценивают его внутреннее устройство как нечто случайное, искусственное, как более или менее удачную реализацию одного из многих альтернативных проектов. А в качестве фундаментального принципа открытого общества фигурирует не нормативная идея (недостижимого) блага как такового, но представление об исторической относительности и субъективном характере идеи блага и благой жизни.

Открытость же мирового горизонта означает нечто иное — а именно то, что знание человека о себе самом — определение человеческого существа, концепция индивидуальной человеческой жизни, трактовка коллективной человеческой истории — построено на обращении к тому, что не является человеческим или, по крайней мере, не является только человеческим. Точнее, на отношении к нечеловеческому как к чему-то сущностно близкому, в силу чего оно не подлежит произвольному соединению с прочими ингредиентами мира в пространстве тотальной эстетико-гастрономической равноудаленности и равноценности. Именно из нечеловеческого как сущностно близкого получает человек свое определение и свое право творить и ценить, судить и разрушать вещи человеческого мира. Горизонт человеческой жизни открыт в направлении нечеловеческого, и в этой открытости нечеловеческому учреждается форма homo как animal rationale, концепция индивидуального пути как спасения и трактовка всемирной истории как истории отношений Творца и творения. Замыкание жизненного горизонта означает следующее — человек мыслит себя как фокус природы, сгусток генетического материала, в котором химическим путем производятся эффекты сознания и мышления, индивидуальную жизнь — как осуществление желательно большего числа материальных возможностей, актуальных по эту сторону замкнутого горизонта, всемирную историю — как складывание однородного мира, все материальные «опции» которого будут легко доступны путем обмена на другие материальные «опции». Открытый человеческий мир был миром воплощенных идей, в этом мире вещь была чем-то вторичным, не более чем копией, символом, зашифрованным посланием, — но именно в этом заключался ее непреходящий смысл и ее подлинная ценность. Замкнутый мир становится миром небывальщины, копий без оригинала, вещей, цель использования которых состоит в простом бесцельном использовании. Это мир «высокоградусных коктейлей» и жонглирующих «интеллектуалов», мир, где все в равной степени сочетается со всем.

Не является ли в таком случае жижековский курс аскетических упражнений чем-то вроде закамуфлированной проповеди воинствующего — в духе «не мир, но меч» — Евангелия? Вот как Жижек разрешает антиномию Ницше, состоящую в одновременном отстаивании идеи истины как невыносимой Реальной Вещи и «постмодернистской» идеи отказа от оппозиции реальности и видимости в пользу признания главенства блестящей эстетической видимости над серой реальностью: «все — это не просто взаимодействие видимостей, существует Реальное, но это реальное представляет собой не недоступную Вещь, а РАЗРЫВ, который препятствует нашему доступу к нему, “подспудный” антагонизм, который искажает наше видение воспринимаемого объекта в частичном видении. И вновь “истина” — это не “реальное” положение вещей, т. е. не “прямой” взгляд на вещи без искажения перспективы, а само Реальное антагонизма, которое вызывает искажение перспективы. Место истины не в том, каковы “вещи сами по себе на самом деле”, не в искаженной перспективе, а в самом разрыве, переходе, который отделяет одну перспективу от другой, т. е. в разрыве…, который делает эти две перспективы радикально несопоставимыми. “Реальное как невозможное” служит причиной невозможности достижения “нейтрального”, не искаженного какой бы то ни было перспективой видения объекта. Истина существует, все не относительно, но эта истина является истиной искаженного видения как такового, а не истиной, искаженной частичным и односторонним видением» (с. 378). Жижек помещает это разрешение антиномии Ницше под знаком христианской нетерпимой, насильственной Любви: «христианская любовь — это сильная страсть к внесению Различия, разрыва в порядок бытия, наделения привилегированным положением и возвышения одного объекта за счет других» (с. 380). Есть кулинарно-порнографический мир бесстрастного, отстраненного конструирования, в котором все перспективы равноценны и все комбинации равно приемлемы, мир, наполненный холодным, безжизненным блеском эстетических видимостей, где «человеческое» и «нечеловеческое» сопрягаются в порядке гипнотического мерчандайзинга — автомобилист и его автомобиль, зоофил и его собака, домохозяйка и ее уровень холестерина. И есть мир, конституируемый непреодолимым разрывом между тем, что комбинировать можно, и тем, что не подлежит комбинированию.

И вот что пишет Жижек в связи с «Логикой миров» Алена Бадью: «Что, если понятие мира потребовалось для осмысления уникального статуса капиталистической вселенной как безмирной? Недавно Бадью сказал, что наше время лишено мира. Как нам следует понимать эту странную мысль? Даже нацистский антисемитизм открывал мир: описывая сложившуюся критическую ситуацию, называя врага … нацизм представлял реальность в таком ключе, который позволял … субъектам получить глобальную “когнитивную карту”, включая пространство для их осмысленного участия. Возможно, именно в этом состоит “опасность” капитализма: при всей своей глобальности, включающей все миры, он поддерживает в строгом смысле “безмирную” идеологическую констелляцию, лишая подавляющее большинство людей сколько-нибудь значимой “когнитивной карты”. Универсальность капитализма заключается в том, что капитализм обозначает не “цивилизацию”, определенный культурно-символический мир, а нейтральную экономико-символическую машину, которая работает с азиатскими ценностями так же, как и со всеми остальными» (с. 447—448). Отказ, в таком случае, означает — воздержание от пребывания в безмирности, усилие нового утверждения перспективы ближнего и дальнего, размерности конечного и бесконечного.
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments