Роман Домнушкин (roman_ganzha) wrote in intelligentsia1,
Роман Домнушкин
roman_ganzha
intelligentsia1

Из истории понятия государства

Понятие государства в четырех языках: Сб. статей / Под ред. О. Хархордина. СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге / М.: Летний сад, 2002. 218 с.

Сборник открывается классической статьей Квентина Скиннера «The State» (1989). Пытаясь зафиксировать момент возникновения современного понятия о государстве, Скиннер обнаруживает, что латинское слово status, наряду с такими эквивалентами из национальных языков, как estat, stato и state, становится общеупотребительным в разнообразных политических контекстах где-то начиная с XIV века. Однако в этот начальный период данные слова используются главным образом для указания на состояние величия, высокого положения, достоинства и величавости (стати) самих правителей. В основе предположения, что королям «принадлежит» особое свойство величия или достоинства, лежало господствующее тогда убеждение, что верховная власть тесно связана с наглядным поведением, а физическое присутствие величия само по себе обладает повелевающей силой. К концу XIV века термин status начинает активно использоваться также и для указания на состояние или положение королевства или республики. Идеал поддержания bonus или даже optimus status reipublicae был римским по происхождению и подразумевал диктат правосудия ради достижения общего блага.

Чтобы выяснить, каким образом термин status и его производные впервые приобрели современный смысл, Скиннер обращает внимание на книги наставлений, писавшиеся для магистратов итальянских городов начиная с XII века, а также на вышедший из них впоследствии литературный жанр «зерцало принцев». Авторы «зерцал» эпохи Возрождения озабочены главным образом одной проблемой: как новым итальянским синьорам, узурпировавшим власть в городах-республиках, удержать их status principis, то есть политическое состояние / положение действительно суверенного правителя своих территорий. Одно из непременных условий удержания статуса — сохранение характера существующего режима или системы правления, которые теперь также обозначаются словами из указанного ряда. Второе необходимое условие: границы области, данной синьору в управление, не должны уменьшаться или видоизменяться. В результате такого подхода термины status и stato неизбежно начинают служить для обозначения территории. Однако, как всегда подчеркивается авторами книг наставлений, наиболее важным условием удержания статуса правителя является сохранение контроля над существующей структурой власти и над институтами правления. Это дает толчок значимой лингвистической инновации: термин stato уже не просто выражает идею господствующего режима, но и конкретно указывает на институты правления и средства принуждения, то есть на сам аппарат политической власти. Характерно, что из всех авторов книг наставлений только Макиавелли в «Il Principe» выказывает настойчивое желание разделять институты lo stato и тех, кто ими руководит. И все же это разделение пока еще не ведет к возникновению «государства» в современном смысле, поскольку Макиавелли изо всех сил также старается подчеркнуть, что аппарат правления должен оставаться в руках принца — что lo stato, как он часто пишет, равно il suo stato, то есть состоянию самого принца или его способности осуществлять правление.

Теперь Скиннер переходит к анализу конкурирующей традиции — республиканской (флорентийской и венецианской) мысли Возрождения. Эта традиция основана на следующей идее: для того чтобы надеяться на достижение optimus status reipublicae, следует непременно учредить республиканский режим в форме самоуправления, поскольку всякая иная власть подвержена коррупции. Сообщество в целом должно сохранить за собой верховную власть, придав своим правителям или магистратам статус не более чем избранных должностных лиц, отправляющих правосудие от имени народа. Именно в этой традиции мы впервые встречаем защиту идеи, что существует определенная форма «гражданской» или «политической» власти, которая полностью автономна, которая существует для управления публичной жизнью независимой общины и которая не терпит каких-либо конкурентов в качестве источников принудительной силы в рамках своего civitas или respublica. Это уже привычное нам понимание государства как монополиста законной силы. Теоретики-республиканцы больше не говорят о правителях, которые должны «удерживать свое состояние» в смысле сохранения личного господства над аппаратом правления. Они начинают говорить о status или stato скорее как об аппарате, который правитель обязан поддерживать в рабочем состоянии.

И все-таки здесь пока нет современного «государства» как чего-то отличного и от правителей, и от управляемых, — ведь классическая республиканская теория отождествляет государство и граждан, которые не «передают», а всего лишь «делегируют» свою власть правителям. Кроме того, в данной традиции терминам status и state предпочитаются civitas или respublica, которые, например, республиканец Локк передает по-английски как city или commonwealth. Скиннер утверждает, что современная трактовка государства наследует не республиканцам, но теоретикам светского абсолютизма конца XVI — XVII века. Так, согласно Суаресу, Бодену или Гоббсу, власть в государстве устанавливается не путем передоверения полномочий, но посредством абсолютной передачи и отчуждения верховной власти народа. Имеет место отречение, уступка, отказ, но никак не делегирование. Установленная таким образом власть имеет свои собственные права и свойства, так что ни какой-либо отдельный гражданин, ни все они вместе не могут считаться ее эквивалентами. Очевидно, такой абсолютизм, основанный на естественном праве, не имеет ничего общего с абсолютизмом теоретиков божественного права, утверждающих неразличимость функций короля и его личности. Именно у Гоббса и других авторов, пытавшихся теоретически описать верховную власть, сформировавшуюся de facto в ходе английской революции, мы обнаруживаем это новое понимание state, формулируемое с абсолютной уверенностью и последовательностью.

В следующих далее статьях Доминика Кола «Политическая семантика Etat и etat во французском языке» и Туйи Пулккинен «Valtio — история понятия “государство” в финском языке» акцентируется, соответственно, свойственное французам (после Революции) отождествление «государства», «нации» и «Франции», и свойственное финнам отождествление государственной и политической сфер. Подробнее остановимся на четвертой и последней в сборнике статье Олега Хархордина «Что такое “государство”? Русский термин в европейском контексте». Автор сообщает, что русское «государство» в латинском языке соответствует скорее словам dominatio и dominium (вотчина, владение), нежели status. Первое политическое использование термина «господарь» относится к 1349 году, когда славянская версия титулатуры Казимира III, короля Польского, называет его «господарь руское земле» (в то время Польша присоединила Галицкую Русь). В 1427 году Кирилл Белозерский использовал титул «господарь» по отношению к Великому князю Московскому, а в 1431 году митрополит Фотий впервые употребил производный от него термин «господарство». Если титул «Великий князь» подразумевал первого среди равных, то титул «господарь / государь» нес смысл исключительного личного владения имуществом и жизнью подданных независимо от их статуса. «Государство» сперва означало свойство бытия государем, а в XVI веке стало активно использоваться также и во множественном числе со значением ряда подконтрольных царской власти территорий.

Триада «правитель / государство / подданные», формированию которой посвящена статья Скиннера, сложилась в России в два этапа. Сначала государство было отделено от персоны правителя, а государственные дела — от государевых дел. Решающая заслуга в этом деле принадлежит Петру, который в 1709 году, в речи перед Полтавской битвой, четко выразил доктрину общего блага, представив себя как хранителя и попечителя государства, понимаемого как «отечество». Впрочем, эта идея, как и все петровские нововведения, была искусственно навязана «сверху»: «Сыны, наверное, звучит лучше, чем холопы или рабы, но стать сыном отечества надо было, по-холопски приняв навязываемый тебе язык господина» (с. 183). Вплоть до конца XVIII века слова «отечество», «общество» и «государство» употреблялись как синонимы. Лишь у Фонвизина и Радищева проводится их последовательное различение в республиканском духе. Фонвизин пишет: «Где же произвол одного есть закон верховный, тамо прочная общая связь и существовать не может; тамо есть государство, но нет отечества; есть подданные, но нет граждан» (с. 186). А вот что пишет Радищев: «И даже если бы сам государь велел тебе нарушить закон, не повинуйся ему, ибо он заблуждает себе и обществу во вред» (там же).

Интерпретация государства как государственного аппарата и отделение его от общества как совокупности частных граждан — общее место дискурса интеллигенции XIX века. Но для огромной массы населения даже петровская идея о государстве-отечестве стала частью повседневной жизни лишь после 1917 года. Абсурдную на первый взгляд ситуацию, когда российские монархи навязывали сопротивляющемуся населению идею общего блага и общности (patria, res publica), отличной от личности правителя, Хархордин трактует так: «Апелляция к идее общего блага была необходима для того, чтобы управлять поведением людей и контролировать их действия более тщательно и эффективно, чем это было возможно до тех пор как в Западной, так и в Восточной Европе» (с. 192). Подобные апелляции к общим целям и общей необходимости оправдывали, скажем, дополнительное налоговое бремя, ложившееся на плечи недовольного населения во время военных действий, — достаточно вспомнить знаменитый петровский подушный налог. Анализ истоков и последствий «фикции общего блага» приводит автора статьи к радикальным выводам: «…как утверждали средневековые номиналисты, всеобщие понятия существуют как universalia in re, как комбинация или конфигурация частных элементов. Поэтому было бы ошибочно наделять их отдельным существованием рядом с частными элементами. Для номиналистов одним из таких примеров являлось тело Христово после его смерти: христиане объединяются в нем непосредственно, напрямую, и поэтому не нуждаются в особом отдельном агенте, который выражал бы их единство во Христе. <…> …такой номинализм мог бы спасти нас от проблем, уготованных нам фикцией общего блага. Сегодня слуги государства, якобы представляющие общий интерес, навязывают эту фикцию всем остальным, кому — чтобы не соглашаться с ней и не принимать ее за данность — часто не остается ничего лучшего, как просто игнорировать ее. Новый номинализм был бы тем более оправдан, если бы мы хотели избавиться от остаточных мистических оснований власти, которые все еще позволяют немногим управлять поведением многих с помощью примитивного таинства делегирования» (с. 216—217).
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments