Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Categories:

Розалия ЧЕРЕПАНОВА, «Заведомый антигерой»: Русская интеллигенция в комплексах борьбы и подвижничеств

Опубликовано в журнале:
«Нева» 2010, №11
ПУБЛИЦИСТИКА
Розалия ЧЕРЕПАНОВА
«Заведомый антигерой»: Русская интеллигенция в комплексах борьбы и подвижничества

 

Розалия Черепанова

 

Розалия Семеновна Черепанова родилась в 1971 году, окончила исторический факультет Челябинского государственного университета, кандидат исторических наук (в 2002 году защитила диссертацию на тему “Идея „особого пути“ в русской общественной мысли второй четверти XIX века”, на основе которой в 2007 году вышла монография. С 2002 года работает в Южно-Уральском государственном университете, доцент. Публикуемая работа выполнена в рамках аналитической ведомственной целевой программы “Развитие научного потенциала высшей школы (2009–2010 гг.). Мероприятие 1”.

 

"Заведомы антигерой": Русская интеллигенция в комплексах борьбыи подвижничества

 

Производство “героев” в истории — процесс сложный и загадочный. Конечно, до поры до времени все мы верим в собственную исключительность и неподверженность смерти, и рассказанная Ю. М. Лотманом история о пятилетнем Никитушке Муравьеве, не танцевавшем на детском балу, потому что героям не пристало заниматься такими глупостями, могла бы выглядеть наглядной иллюстрацией этой чудесной детской наивности — если не знать, кем впоследствии стал этот мальчик.

Пятилетний мальчик обещает стать героем — и, по общему мнению, становится им; никому не известный пьяница всю жизнь обещает жене написать роман или защитить диссертацию — и ничего этого не делает. Следует ли последнего считать антиподом героя или, может быть, героем-неудачником? Заурядным обывателем, во всяком случае, он — хотя бы по своей противопоставленности норме — точно не является. А если мы примем его собственную версию событий, то пьянство и тунеядство предстанут героическим сопротивлением гнусной действительности, нежеланием жить по ее законам и вообще всячески “прогибаться под изменчивый мир”. Получается, что одним “героям” потомки (и современники) “верят на слово”, так что невостребованный Радищев, потерпевший фиаско Муравьев, провалившийся на университетском поприще и на ниве всероссийской проповеди Гоголь, сильно пьющий и ничего не совершивший Огарев неудачниками не воспринимаются; другим же отказывают в доверии, зачисляя в “тунеядцы”, “неудачники”, “шизофреники”. Хотя некоторые признанные “неудачники” со временем перебираются в признанные “герои” (как правило, посмертно), обратный путь — достаточная редкость. Человек, о котором я собираюсь рассказать, не только проделал этот обратный путь, но проделал его прижизненно, что есть случай совсем исключительный. Возможно, поэтому сам он определил себя в своих мемуарах не “героем”, но и, уж конечно, не обывателем, а вызывающей формулой, вынесенной мной в заголовок статьи: “заведомый антигерой”.

Впервые услышав о нем от старых челябинских интеллигентов в 2007 году, я так и не смогла напроситься на личное знакомство; в телефонном разговоре супруга этого человека — давно перебравшегося из Челябинска в Петербург — посоветовала мне воспользоваться его воспоминаниями, выложенными на одном из сайтов: “Там есть все, что он мог бы сказать о себе”. Мемуары мне тогда не пригодились: я была погружена в работу с материалами устной истории. Еще три года спустя, оказавшись в кругу петербуржцев, когда-то активно общавшихся с моим несостоявшимся респондентом, я была поражена их полным нежеланием о нем говорить. Этот бывший политический “сиделец”, лично знакомый со многими выдающимися персонами советской эпохи, так и не нашел ни издателя, ни редактора для своих записок. Ни биографа для своей жизни. Ни историка — хотя бы на одну короткую статью. Я не могла не задать себе вопрос, что за этим скрывается: неуживчивый характер, безумие, гениальность, пустота?

Единственное, что было в моих руках об этом человеке, которого я буду называть по имени-отчеству, Юрием Семеновичем, — его мемуары, и по втором прочтении они навели меня на мысль, что русской интеллигенции, к которой я отношу и себя, наверное, очень не хотелось бы узнать себя в таком зеркале2. Иначе говоря: если и пустота, то многозначительная. Юрий Семенович как зеркало русской интеллигенции.

“В мемуарах есть своя технология”: записки Ю. С. как исторический источник.

Мемуары и дневники — источники для историка, конечно, лукавые — уж очень своеобразно и сложно работает человеческая память. Однако в одном отношении эти источники абсолютно достоверны: в том, что касается саморепрезентации персонажа, его самоконцепции и намерения представить себя перед Историей.

На главной странице, ведущей к автобиографическому наследию нашего героя, размещена репродукция картины И. Босха “Странник”, где посреди нищеты и грязи мира (на заднем плане — кабак, символ не только разврата, но и “приюта” вообще) изображен уходящий (покидающий “приют”, бесприютный) человек. Неизвестно, откуда он и куда идет (его цель — сам поиск, само движение). У него нет попутчиков (он не привязывается ни к чему и всегда сам по себе); его одежда стара и ветха, на ногах разная обувь — он кажется безумцем всем, кто привык носить одинаковые башмаки; одна его нога перебинтована (под повязкой — язва, рана, понятие тоже символическое). Кабак также ветхий (сам мир обветшал) и в этом отношении контрастирует с чистым, сосредоточенным и печальным лицом Странника, который строго и горестно оглядывается на мир, от которого уходит. В одной его руке атрибут бродяг и царей — посох, жезл, в другой — шляпа (прощание, готовность к новой встрече, подаяние, смирение). Чуть впереди него — дерево (новая жизнь) и ясли с домашним скотом (питательное молоко, младенец Иисус). В таком букете символов Юрий Семенович предъявляет себя читателю: Странник, Бессребреник, Одиночка, Безумец, Царь, Провозвестник.

Комплекс его автобиографических материалов открывает сочинение под названием “О стране Арестань. Отрывки из воспоминаний”, затем следуют “Мемуары” в пяти главах (с присовокуплением двух “добавлений” к четвертой главе и “добавления” к главе пятой), завершают проект еще некие “Метамемуары”. Отдельным блоком на сайте размещены фотографии самого автора воспоминаний и его друзей за многие годы.

Все литературные труды Юрия Семеновича однотипны и представляют собой “отрывки из воспоминаний”, скомпонованные без соблюдения хронологической последовательности, перемешанные с разрозненными вставками из писем разных адресатов к автору, с клочками его собственных писем, с обрывками дневниковых записей разных лет (которые автор, по-видимому, иногда принимался вести, но то ли быстро бросал эту затею, то ли просто с течением лет растерял большую часть написанного).

Из всего “мемориального” корпуса более или менее связно выглядит и литературно приглажена лишь “Страна Арестань” (возможно, написанная первой). Ее тема — заключение героя в сталинских лагерях по политической статье — доминирует и в “Мемуарах”, и в “Метамемуарах”, так что свое детство и свою послелагерную жизнь автор рассматривает как прелюдию к Претерпеванию (Странничеству) и продолжение этого Странничества “в миру” (вне погони за благами нашего падшего мира).

Все сочинения Юрия Семеновича изобилуют “эпиграфами” (или вариантами эпиграфов), стихотворными и прозаическими цитатами, от Данте до И. Бяльского, порой весьма обширными, что должно, по-видимому, говорить о погруженности истории автора в широкую интертекстуальную среду (в одном месте он прямо заявляет о себе как о человеке “постмодерна”), а также о широкой значимости его личного опыта. Большинство “эпиграфов” касаются темы героя, распинаемого толпой, во всем его космическом одиночестве (“С любезного согласия публики на Вас наденут красный колпак”. В. Набоков, “Приглашение на казнь”; “Я б за героя не дал ничего и говорить о нем не скоро б начал, / Но я писал про короб лучевой, / В котором он передо мной маячил”. Б. Пастернак и т. д.).

Многие эпиграфы, а также фрагменты воспоминаний и писем повторяются — полностью или в частично измененной редакции — по нескольку раз на протяжение всего этого долгого текста, от “Арестани” до “Метамемуаров”. Очевидно, что автор писал свои воспоминания полжизни, временами забрасывал эту работу, и снова начинал, и наконец почти механически собрал воедино весь свой архив, даже не пригладив как следует швы между частями. В теле его сочинений сохранились невычищенными (и недовоплощенными, добавим) даже совершенно рабочие моменты авторского планирования3.

Окончательную правку текста можно отнести к периоду 1990-х годов4, однако во второй главе “Мемуаров” он датирует замысел и первые наметки автобиографического романа еще 1957 годом5. Осталось достаточно следов, отражающих эволюцию текста на пути от “романа” к “мемуарам”, от третьего лица к первому, от “героя” — к “антигерою”6. Причина этой эволюции, возможно, заключается в том, что, как замечает сам Юрий Семенович: “У мемуаров перед романами огромное преимущество… автору нет нужды сочинять ту сторону сюжета, которая называется фабулой, — за масштаб и связь событий во времени автор не отвечает, да и ответственны ли за них центральные персонажи сюжета, то есть автор-в-свете-памяти, “герой”, каким он вспоминается себе”7. Иначе говоря, “придумать роман” автору (имеющему, кстати, профессиональное филологическое образование) было сложно — то ли из-за отсутствия фантазии, то из-за отсутствия достаточного интереса к другим людям, и осталось романтизировать собственную биографию. Точно так же когда-то свой по-настоящему талантливый роман А. И. Герцен написал о самом себе (разумеется, слегка “округлив” обстоятельства8), причем саму идею автобиографии он вынашивал с юности. Как тут не вспомнить утверждение Ирины Паперно о том, что после “Былого и дум” все автобиографии и мемуары русской интеллигенции следуют этой матрице9.

Фигура Герцена, героизировавшего свою, в общем, достаточно неудачно прожитую жизнь10, в самом деле возникает на страницах сочинений Юрия Семеновича множество раз, начиная с того, что “моя няня… была похожа на няню Герцена…” (первая глава “Мемуаров”), и заканчивая утверждением из “Метамемуаров” о том, “как проигрывают все, кто не имел дела с Герценом, — все эти Пушкины и Лермонтовы…”11 С явной творческой завистью он отмечает: “Я не знаю более эффектного начала мемуаров, чем у Герцена: по улицам пылающей Москвы бродит обескураженное семейство дипломата в отставке, на руках у кормилицы ребенок, которому с этого момента будет суждено видеть себя в центре почти всех важных событий века”12. Подражая этой героике, Юрий Семенович провозглашает: “Мемуары — только предлог для меня — кто станет слушать мои эклоги той эпохе? А вот историю моих приключений (по уверениям всех знакомых) читать будут запоем – я воспеть хочу эпоху (распахать и распахнуть)”13. Последнее, добавленное про эпоху — это, конечно, кокетство; главная тема воспоминаний Юрия Семеновича — он сам, его личная вселенная.

 

“История моих приключений”

Юрий Семенович родился в семье глубоко интеллигентской.

Со стороны матери, Ирмы Фридриховны (Ирмы Федоровны, в упрощенно-советском варианте), все предки нашего героя были немецких кровей. Один прадедушка, Адольф Вейнерт, был по образованию архитектор, жил в Петербурге в немалом достатке, имел большую семью, но на старости лет спился, так что почти все накопленное имущество пришлось продать. Бабушка Юрия, Амалия Адольфовна, была в этой семье последним, шестнадцатым ребенком. Со стороны второго прадедушки, Юстуса Балтазара, и его жены предками Юрия Семеновича числится целая династия садоводов, чьими руками создавался Нижний парк в Петергофе. Сама Ирма Фридриховна некоторое время работала в Челябинском политехническом институте, сдала там кандидатские экзамены. Отец Юрия Семеновича происходил из петербургской еврейской семьи, был педагогом, доцентом, заведовал кафедрой в Челябинском институте механизации и электрификации сельского хозяйства14. Как именно семья петербургских интеллигентов оказалась на Урале, из “бумаг” Юрия Семеновича совершенно непонятно15.

Родители Юрия Семеновича познакомились и стремительно поженились в 1927 году, когда отмечалось 200-летие со смерти Исаака Ньютона и был объявлен Всесоюзный конкурс математических работ, в ходе которого Симон Эммануилович получил премию за работу по истории математики и механики и познакомился с будущей женой. Их родившийся (5 января 1928 года) в Киеве первенец был назван в честь Ньютона Исааком, а для умягчения немецкой родни еще и Вольфгангом, в память Моцарта и Гёте; тем не менее “бабушка была очень упряма: два года не прощала дочери ее независимость, в частности, ее выход замуж за еврея. Потом мать привезла меня, двухлетнего; они примирились…”16 Впоследствии Исаак-Вольфганг предпочитал называть себя Юрием, уверяя, что так переименовали его русские нянюшки (важный момент самоидентификации на самом деле), а одна из них — Александра Ивановна — даже окрестила в православие17, к большому неудовольствию матери-атеистки, бабушки-лютеранки и (в меньшей степени из всех) отца-еврея. Со временем Юрий Семенович, по-видимому, стал воспринимать свою православность как знак собственной инаковости, собственного одиночества (в семье) и своей идентичности с великорусской культурой. Не случайно он, всегда столь высокомерно отзывавшихся о своих няньках18, ту самую, окрестившую его Александру Ивановну, выбрал в свои “любимые” (хотя едва ли она задержалась в доме дольше других) и даже отца (им обожаемого) изобразил восприимчивым к православию19. Православная няня — почти Арина Родионовна.

Период раннего детства изображается Юрием Семеновичем, в соответствии со всеми канонами, идиллически. Семья постоянно пребывала в разъездах “между Ленинградом и очень непохожим на него Челябинском, останавливаясь попутно еще и в Москве то и дело. Отец разрывался между своими научными интересами и заботами о семье, между делами, которые приносили по тем временам невероятный комфорт, и мыслями о чем-то очень необычном”20.

Счастье маленького Исаака-Вольфганга разрушилось в декабре 1937 года, когда отца, Симона Эммануиловича, арестовали и, как это выяснилось потом, ровно через 20 дней расстреляли (он будет реабилитирован только через 16 лет). В панике мать увезла Исаака-Юрия и его младшего брата Роальда в Киев к своим родителям. Об этом своем опыте проживания в еврейской семье, по-видимому, очень недолгом, Юрий Семенович предпочитает не говорить и сразу за событиями 1937 года переходит к году 1945-му, когда он сам вместе с горсткой одноклассников оказался арестован за написание некоего манифеста, критического к режиму, после чего провел в заключении почти девять лет.

В 1954 году он освободился, вернулся в Челябинск и поступил на историко-филологический факультет местного педагогического института. Мирная жизнь буквально ошеломила его давно забытыми и еще не изведанными радостями: женщины, друзья, разговоры, корректорский труд, учеба, переэкзаменовка, литературный кружок, провожание девушек по ночам, колхоз, концерт Вертинского, интервью в доменном цехе, нетрезвая работница с ее комментариями, стихи, французское кино, снова женщины в разных сочетаниях — из-за своих многосторонних “отношений с женщинами” он даже получил (в декабре 1956-го) вызов на ковер к институтскому начальству.

В этом же 1956 году Юрий переехал от матери в общежитие (на “женский” этаж, и опять-таки благодаря хлопотам девочек). 13 апреля 1957 года он женился на хорошенькой и талантливой однокурснице Люсе Захаровой. Кажется, еще до женитьбы Юрий Семенович перевелся на заочное отделение и начал работать в техническом издательстве сначала корректором, а затем и (литературным?) редактором (во всяком случае, сам он упоминает о том, что правил и стилистически “приглаживал” чужие диссертации). В 1958 году, по настоянию домохозяйки, у которой молодые снимали комнату (так выглядит авторская версия событий), состоялось их тайное венчание. Рискну предположить, однако, что инициатива венчания могла исходить именно от Юрия Семеновича (в свете его понимания православия в своей судьбе, по причине противостояния с матерью, о котором подробнее речь пойдет далее, просто в знак своей “инаковости” к режиму и, наконец, в память о Герцене, в чьей истории любви венчание и потом еще “второе венчание” — примирение с женой — имело большое значение).

В последующие годы Юрий Семенович трудился поочередно в двух челябинских институтах (чуть ли не по одному году в каждом), затем (до 1962 года) — в аппарате челябинского Совнархоза. Надо заметить, что избежать попадания в школу (это после пединститута-то) и сразу устроиться в вуз, в издательство, в Совнархоз было делом совсем непростым и практически всегда требовавшим личного участия каких-либо влиятельных заступников. Карьера Юрия Семеновича в это время, несмотря на частые перемены мест работы и постепенное сползание с гуманитарной стези в техническую, связанную с математикой и логикой, складывалась вполне успешно (как видим, “опальное прошлое” не слишком мешало ему на этом пути), а сам на сохранившихся фотографиях этого периода улыбчив, респектабелен и производит впечатление приятного и несколько застенчивого интеллигентного мужчины. Амбиции его, по-видимому, поднимались выше заурядной административной карьеры в провинциальном Челябинске. В 1959 году, побывав в столицах, он возобновил свои “лагерные” знакомства — с Диодором Дмитриевичем Дебольским (Москва), Матвеем Александровичем Гуковским (Ленинград). В 1963 году, оказавшись без работы, он воспользовался этим и наконец полученной реабилитацией21, чтобы отправиться поступать в аспирантуру при кафедре логики ЛГУ. Сам он воспринимал этот отъезд как “побег из семейной жизни на свободу, с Урала в Ленинград, кульминацию счастья для меня в то время”. В то время как в Челябинске его ожидала тяжело переживающая семейный кризис жена, для Юрия Семеновича началась насыщенная богемная жизнь; интересные знакомства множились с каждым днем; в доме Айхенвальдов он знакомится с Юлием Даниэлем и Ларисой Богораз; общается с Львом Гумилевым и в числе близких людей сдерживает толпу на похоронах Анны Ахматовой и т. д.22 Диссертацией заниматься в этом бурном потоке ему или некогда, или скучно23. Во всяком случае, когда в 1966 году пребывание Юрия Семеновича в аспирантуре закончилось, он оказался практически “на улице” и был вынужден начать скитания по квартирам друзей. Возвращаться в Челябинск ему совершенно не хотелось; в этой ситуации его новая знакомая — молоденькая ленинградская студентка Галя Старовойтова — предложила ему в качестве выхода заключение фиктивного брака с кем-либо из ее подруг. Юрия Семенович на это обратился с предложением брака, и не фиктивного, а самого настоящего, к самой Гале. На тот момент Юрию Семеновичу было 38 лет, он имел за плечами репутацию и опыт “политического сидельца”, оказался в трудной жизненной ситуации, выглядел не приспособленным к “борьбе за выживание” и казался трогательно беззащитным; по всем этим причинам для 19-летней интеллигентной девушки он был, надо думать, совершенно неотразим. Весной 1966 года между Юрием Семеновичем и Галиной Старовойтовой начались некие отношения; как далеко они зашли, судить трудно; сам Юрий Семенович всегда склонен был преувеличивать их глубину и длительность; Галина Васильевна же, напротив, избегала упоминать об этой странице своего прошлого; но то, что в какой-то момент их увлечение было взаимным и отношения потом так или иначе продолжались многие годы — несомненно. В “Мемуарах” эта история описана с замечательным, столь редким для автора лирическим и почти эротическим чувством24.

Три обстоятельства, однако, по мнению автора, оборвали этот “роман”: необходимость покинуть Ленинград и отправиться преподавать философию в Пермь (в связи с окончанием аспирантуры и, видимо, по распределению), сдержанная (мягко выражаясь) позиция отца Галины Васильевны и, наконец, вызов Галины Васильевны в органы госбезопасности по поводу недопустимости ее отношений с таким персонажем, как Юрий Семенович.

С января 1967 года Юрий Семенович приступил к работе на кафедре философии в Пермском политехническом институте. Продержавшись на этом месте пару лет, читая лекции, между прочим о Герцене, и даже, кажется, снова окончив там аспирантуру (в тексте мемуаров это место недостаточно прояснено)25, он каждое лето упорно возвращался в Ленинград. Около 1968 года состоялся его официальный развод с первой женой. В 1969 году он бросил Пермь и снова просто “бежал” в Ленинград. Теперь наконец он мог последовать проверенному советскому рецепту и найти невесту ради прописки, дававшей возможность претендовать на официальное трудоустройство. Как он сам, бравируя, пишет об этом: после аспирантуры “я не знал уже, что можно еще делать. Я стал жениться и разводиться, жениться и разводиться”26.

В августе 1969 года он вступил во второй брак; это оказалась “драматическая” и “короткая” история. Зимой 1970–1971 годов Юрий Семенович, снова разведенный и безработный, мотается по квартирам друзей, живет, в том числе у Револьта Пименова в одной комнате с его семилетним сыном. Подрабатывает на случайных работах, например, несколько месяцев в Москве в Академии наук, в библиотеке. Возможно, более успешное трудоустройство ему затруднила и прибывшая в 1971 году из Перми в Ленинградский Комитет госбезопасности бумага о том, что Юрий Семенович на своих лекциях крайне свободно трактовал учение К. Маркса.

Осенью 1971 года Юрий Семенович вступил в третий брак, его новую жену звали Ирина, и спустя год она родила нашему герою его единственного ребенка — дочь Настю. Отношения с Ириной и ее родителями у Юрия Семеновича складывались плохо; сам он упрекал Ирину в психической неуравновешенности; какие упреки новые родственники обращали к нему, нетрудно догадаться. Наш герой всегда гораздо больше любил сидеть за пишущей машинкой, читать книги и вести обширную переписку, чем заниматься добыванием хлеба насущного. Добавим, что (едва ли также не с поколения Герцена) супружеская верность не была в числе первых добродетелей у такой скептичной, эгоистичной, рациональной группы, как интеллигенция, или, по крайней мере, не понималась в абсолютном и физическом смысле, и письма корреспондентов Юрия Семеновича, да и его собственные письма дают достаточную возможность об этом судить. В феврале 1978 года Юрий Семенович познакомился с 17-летней девушкой Леной, также приехавшей в Ленинград с Урала; помощь их крамольному роману оказала в числе прочих Галина Старовойтова (первые месяцы влюбленные жили на квартире ее сестры); в это время Ирина развелась с мужем (Юрий Семенович называет причиной развода корыстные махинации Ирины с квартирой), при этом, видимо, она элементарно шантажировала неудачливого супруга возможностью привлечь его к уголовной ответственности за связь с несовершеннолетней. Как только Лене исполнилось 18 лет, она вступила с Юрием Семеновичем в его последний и, по их обоюдному признанию, самый счастливый брак. Вскоре молодоженам какими-то путями удалось получить маленькую квартирку, после чего наш герой еще почти 15 лет работал экскурсоводом в музее. Дочь Настя вышла замуж за англичанина из “хорошей семьи”, к вящей гордости своего отца. Это позднее личное счастье Юрий Семенович называет своим вознаграждением за годы страданий; не востребованный в мире, он пишет мемуары как свое завещание жене: “чтобы изъяснить ей свое прошлое… для светлого будущего, когда моя юная жена начнет воплощать в себе мое посмертное существование. В попытке мумифицировать себя в юной изящной девочке...”27; как и любимый им Герцен, он рассматривает семейное счастье как знак своей “победы” в “борьбе” и элемент “героических претерпеваний”.

 (продолжение следует)


 

 

Tags: Черепанова, статьи об интеллигенции
Subscribe
promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment