Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Р.Черепанова, "Заведомый антигерой" - 2


(продолжение)

 

“Гением родился и чувствовал <себя> на протяжении всей жизни”28

Ощущение собственной гениальности вырастало в нашем герое как защита от чувства отверженности. Воспитанный провинциальными няньками сын столичных родителей получил в семье прозвище Чока — за уральскую манеру произносить “чо” вместо “что”. К тому же “простонародная среда уральских нянек в Ленинграде моими родичами воспринималась несколько высокомерно… и я с детства приучался в Питере стыдиться своих уральских впечатлений”29. Всю жизнь Юрий Семенович стеснялся своего странного имени, своей “нелепой” фамилии, “нелепой” внешности, нажитой книжной сутулости30.

 

“Странность” внешняя усугублялась “странностью” внутренней. Юрий Семенович рос действительно странным ребенком, он разговаривал сам с собою, поражал взрослых любовью к заковыристым словцам, высокомерием, замкнутостью и необычными фантазиями, суждениями и интересами31. Мальчик, по-видимому, вызывал немалые опасения у взрослых, “сострадательно относившихся к моей склонности часами рассказывать себе вслух истории, насыщенные экзотическими оборотами”. Родители пытались бороться с высокомерием маленького сына и его “несносной нетерпимостью”32, мать, возможно, пыталась решить эту проблему ограничением его интеллектуальной нагрузки; во всяком случае, когда отец предложил учить ребенка французскому и немецкому языкам, со стороны матери последовал категорический запрет, глубоко оскорбивший амбициозного мальчика33.

Нужно упомянуть, характеризуя нашего героя, и о его ранней, с элементами почти садистскими34, обостренной чувственности, по которой взрослые, видимо, сами того не подозревая, нанесли болезненный удар (двойной, поскольку ребенок в тот день впервые “открыл” для себя девочку, пережив от этого колоссальный шок, и тут же был застигнут взрослыми за этим открытием35).

Об обстоятельствах этого первого сексуального общения с противоположным полом Юрий Семенович в разных частях своих воспоминаний повествует четырежды, каждый раз по-новому осмысливая и допридумывая эту сцену (такое же количество раз он рассказывает только об аресте отца). Иногда оказывается, что девочка “совращает” его, иногда — что это он провоцирует девочку; в любом случае отношения господства и подчинения с этого времени прочно вошли в его эротическую карту: “Отец: „Говоря о женщинах, мой семилетний сын превращается в маленького Мефистофеля“”36.

Разумеется, главной женщиной в жизни маленького Исаака-Вольфганга была его мать37, но как раз она-то его и “отвергала”, будучи вечно занята работой, общественной нагрузкой и заботами о болезненном младшем брате38. В своей обиде на мать мальчик няньку готов был назвать своей настоящей матерью — и уж более любимой, точно39.

Фигура няньки, оделяющей ребенка большей заботой, чем мать (которая только “все портит”), еще раз возникнет на страницах мемуаров в неожиданной, казалось бы, параллели с Деметрой: “(Деметра) и в няньки попала, чтобы младенца закалять на рдеющих углях очага. Мамаша ночью подсмотрела и все испортила. Но моя слишком занята, да и я в руках Деметры-Истории… маски нянь, в которых она выступала — моя бабушка Клио — Александра Ивановна, Тихоступочка, Ольга Ивановна с дочерью Машей. Закаляла меня Деметра, богиня земли родящей и матушка царицы Подземного мира”40. Как известно, в греческой мифологии элевсинская царица Метанира доверила Деметре уход за своим сыном. Деметра согревала ребенка своим дыханием, натирала амброзией и, желая сделать бессмертным, заворачивала в пеленки и клала в пылающую печь. Младенец за несколько ночей чудесно вырос и заговорил на удивление всем как взрослый. Но заинтригованная царица-мать незаметно проникла в детскую и, увидев все, подняла крик, потребовав вернуть ей ребенка. Деметра вынула младенца из печи и, положив на землю, сказала: “Вам, людям, неведомо, где добро, где зло. Если бы не твоя глупость, я бы вернула его тебе бессмертным”. По одной из версий, ребенок этот умер41. Иначе говоря: мальчик рожден был героем, но из-за матери так и не стал им, пропал, погиб. Даже отказ матери обучать его иностранным языкам маленький Чока воспринял как “противодействие Деметре”, как знак безразличия к нему42.

Свою отвергнутую любовь к матери Юрий Семенович припомнит даже в старости, в письме к замужней дочери43; и одна из причин его столь страстного чувства к отцу, может быть, заключается в том, что отец был единственным человеком, который мог довести мать до слез и таким образом отомстить ей за страдания маленького сына44.

Юрий также идеализирует отца как фигуру понимания (Бога), человека, который (единственный?) не считал своего сына “странным”45.

Впоследствии Юрий Семенович и сам освоит жесткую манеру обращения с матерью, таким образом полностью идентифицировавшись с отцом46. И если мать была “левой экстремисткой, Сакко и Ванцетти были ее герои”, то “отец… был беспартийный спец, обывательствующий интеллигент”, сосредоточенный только на науке и пострадавший от режима, защищаемого матерью47.

Арест отца людьми “режима” Чока воспринял прежде всего как чудовищное, в высшей степени несправедливое унижение отца (теми, кто “вместе” с матерью)48. Многие последовавшие затем поступки матери казались ему ее прямым предательством49.

Неудивительно, что в голове Чоки рождается ассоциация самого себя с Гамлетом, сохранившаяся на долгие годы. Неизвестно, был ли потом в жизни матери другой мужчина (что, конечно, делало бы ситуацию еще более похожей на сюжет шекспировской пьесы). В любом случае о самовосприятии Юрия Гамлетом родным было известно50, что позволяет понять чувство вины матери перед сыном и тот факт, что она до поздней старости продолжала работать, чтобы материально помогать ему, нигде не работающему51.

В юности же Чока порой с ужасом спрашивал себя: а не повинен ли и он сам в предательстве перед отцом, пусть невольным образом, через свою детскую болтовню?52 В нем постепенно возникало представление о некоем “долге” по отношению к отцу. На радость фрейдистам, Юрий Семенович совершенно внятно артикулирует трансформацию первоначального Эдипова бунта против отца в бунт против государства: “Я вовсе не мстил за отца. Я платил свой долг не ему одному, а всем, кто ему был подобен и кто для меня стал моим отечеством. Отечеством, а не самозваным Отчимом в должности генерального секретаря какой-то партии идиотов”53.

Начало собственной “политической драмы” Юрий однозначно датирует арестом отца, когда в нем, девятилетнем мальчике, “произошло… полное перерождение”; с этого момента “преодоление власти террора, хотя бы он принимал латентные формы, стало самой устойчивой идеей в моей жизни”54. Это была своеобразная “клятва на Воробьевых горах”, обещание “борьбы”, столь же абстрактное, как и обещание юноши Герцена.

Юноша Герцен начал с разбития бюста государя императора и распевания крамольных песен. Юноша Чока начинал гораздо серьезнее: “В марте 1945 года в 10 классе 1-ой школы им. Энгельса в г. Челябинске из трех друзей составился дискуссионный кружок, который еще через полгода дорос до малюсенького дискуссионного клуба вследствие вовлеченья в него двух девушек”. Впрочем, Юрий Семенович ни тогда, ни позже совсем не покушался на принципы системы, на коммунистическую идею как таковую. Для него было важно интеллигентское право свободно думать о ней — и не более: “Кружок, который я как бы возглавил, мы называли Идейной коммунистической молодежью. Слово “идейная” означало, что мы пытаемся очистить нашу идеологию, нас объединявшую. Мы не думали это сделать самостоятельно, мы предполагали только возбудить в психологически близкой нам среде дискуссию по проблемам этики и эстетики коммунизма”55.

17-летний Чока, так гордящийся своим слогом и интеллектом, составил манифест, излагающий собственное видение ситуации – “обращение к молодежи, пережившей войну и фактически непричастной к тому, как строилось государство и как это государство было управляемо. И молодежь рассматривалась как та часть общества, которая не ответственна ни за ошибки старших поколений, для нас очевидные…”56

“Я был очень беззаботен и доволен собой, — рассказывает Юрий Семенович, —дописав свой проект „Манифеста“. Я никак не ожидал, что так быстро, и кратко, и ясно мне удастся изложить столько сложных мыслей, — и, хорошо выспавшись, в самом бодром настроении, вышел на улицу, где кто-то неожиданно окликнул меня. Я оглянулся и увидел у обочины странноватую машину с приоткрытой дверцей. „Садитесь, мы вас подвезем“. Я не смог узнать этого доброго человека, а потому, чтобы не обидеть этого доброжелателя, поступил как ни в чем не бывало: сел и сказал спасибо. Мы ехали молча, и я вглядывался в лица, а они — в мое лицо. Возле института я сказал: „Спасибо, мне как раз сюда“. — „Нет, в управление КГБ“ (кажется так?). — „Не может быть“. — „А за кого вы нас принимаете?“. — „За шутников. Или вы похитители? Но ведь они только в Америке? И кому какая польза — похищать меня? На какой выкуп можно рассчитывать в этом kidnapping’е?“”; “На следствии стало ясно, что рукопись перехвачена и комментировать ее теперь целесообразней, чем тратить время на „игру в прятки“. О себе я говорил с такой откровенностью, что следователям не на что было на нас раздражаться, за нами следили давно (не по моей оплошности), и моих друзей свезли в мое местопребывание, чтобы сделать именно меня главным фигурантом по нашему делу, на что я пошел весьма охотно по принципу „семь бед — один ответ“”57.

Сложно сказать, что в большей степени толкало русских интеллектуальных “бунтовщиков”, от декабристов до группы “идейной молодежи”, на полную откровенность перед следствием — страх, что игры кончились (и декабристы, и юный Чока, вслед за обожаемым им Шекспиром, одинаково воспринимали жизнь как театр), или интеллигентское желание “просветить власть”. Юрий Семенович отнес свою откровенность к желанию “объяснить” власти “правду”58. Тем более что у него в тот момент имелись весьма любопытные размышления о текущем моменте (впоследствии он характеризовал их как без малого предвосхищение идей Милована Джиласа, а то и Сартра)59.

Юрий Семенович с удовольствием отмечает, как внимательно выслушивали и конспектировали его речи следователи, среди которых был некий капитан Черненко — последнего Юрий Семенович, вопреки всякой логике, настойчиво и знаково отождествляет с будущим генсеком (получается, что уже тогда им занимались будущие “первые лица”)60.

Огромный удар по этому идеализму нанес цинизм вынесенных приговоров. Оказалось, что “власть” выслушивала юного философа совсем не для того, чтобы чему-то у него научиться. Более того, безобидного интеллектуала сделали чуть ли не главным “козлом отпущения” во всей истории (другие “подельники” или имели своих “заступников”, или оказались не столь красноречивыми): “За искренность и обстоятельность моих комментариев на следствии я получил срок в два раза больше, чем мои друзья…”61 Это, пожалуй, была третья большая обида в жизни Юрия Семеновича, после обиды на мать и обиды за отца. Он тщетно пытался ее прикрыть преувеличенной скромностью (столь мало вообще ему свойственной), говоря о своих “подельниках”, отсидевших меньшие, чем он, сроки, о которых писали в газетах и в книгах (о нем самом не писали ничего, его имя — самое большее — просто упоминалось в общем списке): “Разумеется <…> Гораздо интереснее меня мои друзья: Юра Ченчик, захотевший попросту меня развлечь, отвлечь от черных мыслей — и потому предложивший мне письмом составить роковой для нас документ, который запустил в работу наше следственное дело в тогдашнем КГБ. Гений Бондарев, посмертно прославленный в газете “Комсомольская правда” (статья “Оптимисты у нас вымирают как мамонты”) от 27 июня 1991 г.; две девочки: Бондарева и Гольвидис, весной 1946 г. все же “привлеченные” по нашему делу за решетку…”62

К счастью, юношу, пощадив, отправили не в самые страшные уголки пресловутого Архипелага, где “дрезденский физик, доктор Пюшман читал мне лекции по дифференциальной геометрии и топологии, иллюстрируя свою немецкую речь чертежами на сугробах. Москвич Диодор Дмитриевич Дебольский… читал мне лекции о литературной жизни Москвы (в частности, о близком ему Михаиле Булгакове и романе „Мастер и Маргарита“). Позднее этот курс был продолжен В. А. Гроссманом, который в гимназии дружил с Таировым, поучаствовал в революции 1905 года, лет семь прожил в эмиграции, а позднее работал у Вахтангова и общался с Немировичем-Данченко. Кроме пушкинианы, темами его лекций были разные эпизоды истории театра. Мое поведение привлекло внимание владыки Мануила (Б. В. Лемешевского) тогда, когда он еще не был митрополитом. На робкие мои просьбы, чтобы он просветил меня в вере, он ограничился шутливыми разговорами о литературном наследии Н. С. Лескова, а затем направил меня на обучение к знаменитому евразийцу П. Н. Савицкому, которому он же меня рекомендовал так великодушно, что старый больной Петр Николаевич сразу согласился заняться мной и несколько месяцев по вечерам рассказывал мне о христианизации России и о разных внутренних проблемах, таких, как разногласия иосифлян и заволжских старцев, о Ниле Сорском и о св. Сергии Радонежском. Но это было только началом его дела. Лет семь или девять спустя он рассказал обо мне как своем студенте Л. Н. Гумилеву, а его рекомендация была вскоре дополнена отзывами обо мне профессора М. А. Гуковского. В результате с 1959 года у нас установились с Львом Николаевичем весьма доверительные отношения, ограниченные лишь возрастной разницей в пятнадцать лет”63.

Но и сам Юрий Семенович не потерялся на фоне великих: вскоре “по всему Дубровлагу от Потьмы до Барашево пошла молва о мальчишке, который пристает к профессорам с расспросами”. Даже уголовная среда с уважением признавала ум и знания Юрия Семеновича64.

Арест и заключение стали первым эпизодом “претерпеваний и гонений” Юрия Семеновича как гения и героя. Но в чем же заключалось его призвание как гения и героя? Из всего, что Юрий Семенович рассказывает о себе, ответ может быть только один: он не революционер (для этого он слишком презирает толпу65), не писатель (его влекут слишком общие теоретические вопросы); он — Пророк, Провозвестник, Мудрец.

 

 


Tags: Черепанова
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments