Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Categories:

Р.Черепанова, "Заведомый антигерой" - 3

 (продолжение)

 

“Я, в качестве Сократа, объявляю конкурс на замещение вакансии Алкивиада, Платона и Аристотеля”66

В качестве пророка Юрий Семенович пробовал себя еще в школе67.

Как пророка сравнивает себя не более и не менее как с Иисусом Навиным: “…когда во время Однодневной войны знаменитый полководец Иисус Навин простоял целый день с протянутой рукой к небу — а там наверху остановилось солнце — по воле Божьей, чтобы тьма ночи не разъединила дерущихся, — так и я свою жизнь провел в безвременье и испытании терпения и всех душевных сил”68.

 

 

 

Образ “безумного мудреца” или “мудрого безумца” имеет богатую культурную историю, и мне уже приходилось писать на эту тему применительно к П. Я. Чаадаеву89.

В случае Юрия Семеновича параллель с Чаадаевым кажется мне поразительно точной. Как и Чаадаев, Юрий Семенович, бредит “комплексом пророка”, как и Чаадаев, он прежде всего “философ женщин” — сонмы женщин сопровождают его на каждом шагу биографии, и все пишут восторженные послания с просьбами, вроде: “верни свою благосклонность”; как и Чаадаев, он мастер острого парадоксального словца, каламбура90 и философ писем: “Милый Юра, Юра милый! — писал ему друг И. Осиновский. — Спасибо тебе за превосходное по мысли и содержательности, великолепное по непринужденности и изяществу письмо. Ей-ей! Они достойны быть напечатанными, и, думаю, в истории литературы и общественной мысли они не менее, а для человека ХХ века, конечно, и более интересны и ценны, нежели письма мадам де Севинье и т. д.”91.

Подобно Чаадаеву, Юрий Семенович презирал толпу92, не видел смысла в политической деятельности93 и стремился лишь “просветить” общество и правительство; подобно Чаадаеву, он вечно — и без всяких угрызений совести — жил взаймы и без отдачи: гению и пророку простительно94.

Как и у Чаадаева, у Юрия Семеновича сознательная игра в безумие, бравада собственным безумием95 прикрывала осознание жизненной неудачи и накладывалась на реальные проблемы психики: странные соматические симптомы96, стремительное старение (на фотографиях еще не старый, 50-летний мужчина выглядит внешне крайне неряшливым и опустившимся), неспособность к систематическому труду, потребность постоянно менять обстоятельства своей жизни97, неспособность последовательно излагать суждения, пересказывать события, заканчивать начатую мысль98, любовь к скабрезностям, к подделкам под “народную речь” с ее “люлюканиями” и нередкими непристойностями, наконец, настойчивая склонность к отвлеченным рассуждениям о “мировом порядке”, внешне кажущимся связными, но на самом деле лишенными всякого смысла: “„Мама, роди меня обратно“, — иронизирует русич, даждьбожий внук, попав в узилище, в одно точило с „детьми Родины“, то есть ворами, которые сложились в 20-е годы из беспризорников, мифологизировавших свое детство, давших в 30-х годов цвет советской нации, воспитанников Дзержинского, Макаренко и двух св. Павлов советского мартиролога — П. Корчагина и П. Морозова. Безотцовщина 40-х годов дала еще одно пополнение тюрьмам и разным речевым культурам. Особый разряд задорных песен продолжали составлять пародии как транскрипции мещанской зауми (которую никак не умеют расслышать наши литературоведы за стихотворной продукцией футуризма, за всеми фонологическими вывертами Крученых и Хлебникова). Вместо разудалой и танцевальной зауми — из текстов ямщицких (вроде „Вдоль по Питерской“) и цыганский городской романс дал заумь хорового застольного воя „Шумел камыш“, или “Когда б имел златые горы“, или „По диким степям Забайкалья“. И вот середина века дала иронический (пародирующий воровской, одесский в основном) романс на музыкальные темы „У самовара“: „А что за шум в квартире Шнеерсона?“, далее „Жил-был на Подоле Гоп-со-Смыком, он славился…“. Но лучшее в этой лирике дали дети: на мещанский вальс „Крутится-вертится шар голубой“ мои сверстники ответили веселым: „Крутится-вертится дворник с метлой“. „Одна возлю-блянна-япара!“ “Лакеи носят вина, А воры носят фрак!” (Надо учесть еще и тенденцию редуцированные гласные (открытые) произносить как “ы”.) „Кабы не было мне жалко лаптей — убежал бы от жены и от детей“. В детстве я столь часто слышал слово „ширмачи“, вероятно, возникшее в конвергенции лексем „ширма“ (из-за которой выскакивает актер-шарлатан, то есть жулик-иллюзионист) и „шарм“ — очарование (нечто специфическое для художественных и мистико-политических притязаний начала ХХ)”99.

И подобные примеры можно было бы множить и множить. Опять же, именно спутанность писем Юрия Семеновича, неспособность к “нормальному” рассказу о себе рождала впечатление их “необычности”, “оригинальности” и глубины; “письма от Ю. С.” славились, их считалось счастьем и честью получить100.

Но сказать про нашего героя “сумасшедший” значило бы слишком легко отмахнуться от социальной роли безумия. Л. Болдырева, одна из корреспонденток Юрия Семеновича, писала ему (около 1978 года): “То, что делаете вы одним своим присутствием, важнее, чем сотни печатных страниц. Ну как иначе оценить сотни больных, маленьких подхлестнутых умов, — а Вы — катализатор. Каких очень мало”101. Спустя 15 лет после единственной встречи с Юрием Семеновичем образованные, талантливые люди продолжали посылать ему благодарные и восторженные письма. “Я не виновата, что нам нужно противоположное: мне — время, тебе — опережать его”, — писала ему Г. Старовойтова102.

Итак, с одной стороны, само безумие — это всегда оригинальный взгляд на мир, всегда бунт (хотя бы против стандартов и стереотипов). Именно поэтому существует большой соблазн принять “игру в безумие” (что практиковали, независимо от своего реального психического здоровья, и Чаадаев, и Юрий Семенович – как защиту от многих других навязываемых ему ролей103). Эта игра в безумие приобретает в обществе особую ценность в эпохи “иносказаний”. Чаадаев и Юрий Семенович жили в авторитарные времена, но Чаадаев умер вовремя — до наступления эпохи “гласности”; Юрий Семенович дожил и до “гласности”, и до “демократии”, убедившись в том, что парадоксальным образом и то, и другое обладает свойством обесценивать высокие идеи русской интеллигенции104.

С другой стороны, особый ореол обоим “безумным философам” придавала ситуация гонимости, в которой они побывали. “Матвей Александрович Гуковский, знакомя со мной, говорил: „Вот мы сидели за слова, а этот — за дело“”105. В свою очередь, самого Юрия Семеновича всегда вдохновляли фигуры “безумных страдальцев”, и не только Гамлета: “Я был под внушением Радищева. Вспомни: “Я взглянул окрест себя, и душа моя страданием человеческим уязвлена стала””106.

Иначе говоря, в обществе, достаточно традиционном, с властью, достаточно авторитарной и по-своему пытающейся это общество как-то модернизировать, русская интеллигенция, как корпорация, двести лет находится в малоизменяемой ситуации, читает одни и те же “корпоративные” книги и ориентируется на единые “корпоративные” поведенческие и этические образцы. Чувствуя себя равно ненужной традиционному обществу и авторитарному государству, она придумывает себе особые миссии и героические подвиги. Она провозглашает свое призвание “просвещать” сильную власть, поэтому легко принимает на себя роль королевского Шута, Дурака, Безумца и чувствует себя совершенно дезориентированной, когда власть меняет авторитарную риторику на демократическую. Собственную утонченность и рефлексивность она ощущает как слабость; отсюда ее комплексы “величия” и мессианизма. Ее внутреннее самоощущение передается и окружающим. “Мы все считали его гением, — сказала мне о Юрии Семеновиче его бывшая однокурсница М. Н. Евланова. — Он держал себя так по-особенному. И потом, он ведь знал иностранные языки, тогда для нас это вообще было фантастическим и сразу возносило его на небывалую высоту”.

Его “Манифест” как призыв к интеллектуальной деятельности — не случайность, но следующий закономерный шаг на этом пути. Пророком он оставался и в заключении, даже для собственных конвоиров: “Не забуду никогда и начальника конвоя, который приказал мне сесть с ним рядом, чтобы нам было удобно с ним обсуждать смысл жизни”69.

Вернувшись к мирной жизни, он “выступает” с речами перед молоденькими студентами (и студентками в особенности)70.

Как важный эпизод своей “биографии героя” он (трижды, в разных местах) описывает свое острое, якобы потрясшее всех участие в студенческом диспуте, произошедшем в ноябре 1956 года, на волне ХХ съезда. Если верить авторскому пересказу этой речи, Юрий Семенович разразился настоящим пророческим обличением: “Вскоре после очередных каникул наши молодые преподаватели устроили конференцию, на которой между собой затеяли турнир на тему деликатную: как теперь, после съезда, преподавать советскую литературу в высшей школе? <…> Меня дергали в толпе, спрашивая: „Что? Что? Что ты об этом думаешь?“ И я „завихрился“. Тем более рядом стояла моя невеста <...> воцарилось трусоватое смущение, много лиц обернулось ко мне. Я поднялся и неожиданно для себя произнес речь, за которую потом и был вытеснен на заочное отделение нашего факультета… Для начала напомнил им Синодик, написанный Герценом, его перечень литературных жертв в царствование Николая Первого. Затем перешел к жертвам 21 года: Блок, Хлебников, Гумилев... А сколько в дальнейшем покончили с собой или умерли от голода? А сколько, сколько вынуждены были бежать из России за границу, и не только одни литераторы, но и ученые, философы, представители почти всех сфер культуры? Это бы еще полбеды, но мы над нашей великой культурой совершили гораздо худшее насилие, непоправимое насилие, и имя ей — самоцензура!”; “Зал в оцепенении... потом зааплодировали, полемики же не последовало. Классово чуткие испугались — как бы не „привлекли“ потом давать показания, постарались представиться в нетях, отсутствующими... Все предпочли смолчать — не делать сенсации. Никто меня не потащил в КГБ. Наверное, немодно стало, или не хотели пока в этом КГБ слушать новые доносы. <…> Я ускользнул на этот раз колобком, укатился и от бабки, и от дедки, и от лисы, и от прочих волков, медведей и зверей”; “Мои однокурсники вдвоем-втроем продолжали вспоминать о происшедшем”, и “будущая моя жена была в страхе, что меня опять должны репрессировать…”71 Наконец, на последних страницах мемуаров автор характеризует свою речь на том диспуте как “очень сдержанные выступления о литературной цензуре, за которые меня чуть не отправили в тюрьму”72.

Увы, бывшие сокурсницы Юрия Семеновича М. Н. Евланова и Н. С. Максимова (обе они сейчас — мои коллеги по Южно-Уральскому государственному университету) никаких его острых критических выступлений — ни на вышеупомянутом диспуте, ни по другим поводам — не помнят. Их портрет Юрия Семеновича как крайне и на всю жизнь “запуганного мальчика” в какой-то мере подтверждается эпизодом из его собственных мемуаров: “В один прекрасный вечер в Публичной библиотеке я зачитывался статьей Александра Блока о Катилине, когда в огромном зале вдруг прогремели особенно тяжелые, бесцеремонные шаги: с грохотом кто-то топал по залу, и у меня сразу возникло ощущение, что пришли за мной. Идут меня забирать на глазах у всего зала. Я не смел поднять лица… вот так они и грохотали. И вдруг остановились у меня за спиной. Я считал секунды, стояло молчание. Окружающие старались не смотреть в сторону происходящего — это было принято по великой традиции в России. Никто не будет протестовать, никто даже не будет об этом рассказывать за пределами очень узкого семейного круга. А скорее всего, и в семье никто не заикнется, не посмеет. Но это был не арест. Это меня разыскивали только что прибывшие в город позже меня мои школьные друзья-однодельцы: Юра Ченчик и Женя Бондарев, Гений Бондарев, как его назвал отец. Они протопали, едва прибыв в город, в Публичную библиотеку и застали меня над Катилиной — над проблемой катилинизма и большевизма, совершенно четко проступавшей в рассуждениях Александра Блока. Наконец они, кажется, решились тронуть меня за плечо, и я с гримасой такого заостренного презрительного упорства встал и обернулся к ним так, что они опешили. А потом мы обнялись. И вот мы снова вместе, и фактически организация наша тотчас же воссоздалась”73.

На самом деле, конечно, воссоединился всего лишь дружеский кружок. Как в эпоху Герцена, и власть, и сами интеллигенты принимали дружеские кружки за “организации”.

Следующий эпизод “отверзания глаз” народу и, соответственно, последовавших “гонений” Юрий Семенович относит к 1962 году, когда, как он пишет: “…осенью, я, отлучившись в Челябинск с юга области, накупил в киоске испаноязычных газет — с Фиделем Кастро и с огромными толпами полуголых, по нашим понятиям, кубинок, пляшущих и сверкающих ляжками. И привез эту кипу газет туда, в совхоз… Принес эти газеты и ушел бродить по окрестностям, и, вернувшись до заката, я увидел что-то страшное: нечто вроде митинга, стихийно возникшего, ибо среди сотрудников по информационно-научному бюро Совнархоза обнаружился человек, который знал испанский язык, и ему навязали комментирование изображенной в газете кубинской фиесты. Народная масса вынесла его на какую-то бочку из-под солярки — на трибуну. И он стоял, демонстрируя под ауканье и агуканье толпы крупные фотографии из кубинской газеты и зачитывая тексты, подписи под ними… Он, оказавшись в Америке беженцем из комКитая, вернулся к отцу, вышедшему из ГУЛАГа на просторы родины широкой. И вот его заводила толпа, она вырыдала недоумение: как можно быть таким глупцом — чтобы из Латинской Америки возвратиться в Россию, хотя бы и ради свидания с родным отцом, в советскую Россию? Через месяц начальник по редакторской моей работе вдруг необычайно помрачнел на целую неделю, за которой последовал ХХII съезд партии: он получил приказание придраться в моей работе к какому-нибудь недостатку, чтобы меня уволить; а затем материал на меня будет передан в КГБ. И предполагалось, что мне предстоит арест за то, что я спровоцировал этот митинг”74. Дело, однако, ограничилось тем, что Юрия Семеновича просто уволили.

Четвертым и пятым эпизодами “претерпевания” можно с определенными натяжками назвать вызов Галины Старовойтовой в КГБ по поводу ее отношений с Юрием Семеновичем и контроль КГБ над содержанием его лекций.

И здесь мы переходим к сюжету по-настоящему трагедическому. Человек, который родился с ощущением, что обязательно совершит нечто гениальное (“Я сам от себя очень много жду уже почти полвека…”75; “…я всю жизнь жил со счетом к будущему, в убеждении, что главное у меня впереди”76), который всю жизнь что-то писал, то между строчек чужих текстов77, то на программках из ТЮЗа и даже “в автобусе, на ходу, в давке и тряске”78, от которого “уже 20 лет и более лет тому… ожидали памфлетов, сокрушительных, как верили иные… Затрещит Невский проспект, как случилось бы у Пушкина…”79, человек, вынашивавший большие замыслы (“Названия для книг: “По ту сторону неудачи”, “В поисках за утраченной книгой”… — тоже заголовок”)80, не только ничего не сделал, но даже своим формальным врагом – коммунистическим режимом – перестал восприниматься всерьез. В конце жизни оказалось, что единственный стоящий поступок Юрий Семенович совершил в 17 лет, написав “Манифест” (детскую наивность которого Юрий Семенович и сам раньше признавал в своих мемуарах). И уже в “Метамемуарах” Юрий Семенович изображает себя героем-бойцом81, который, будучи лишен права на легальное получение хорошего образования, как сын врага народа, целенаправленно решил искать мудрости в лагерях через общение с элитой: “ознакомлю Вас с обманом, единственным в моей жизни — исходившим от меня в 1945 году <….> я понял, что как сын врага народа я не могу рассчитывать на то хорошее образование, на которое могут твердо ориентироваться дети неразоблаченных интеллигентов <….> я решил пробиваться на самое верхотурье созерцания своей эпохи – туда, где дается не унифицированное, а именно универсальное образование: на дно общества, к антиподам, в известном смысле на вершины пониманья”; “сознательно пошел в тюрьму как в академию, единственную в своем роде”82.

Лишившись общественного признания, Юрий Семенович обратился к перспективе Истории в лице своей молодой супруги. Она стала ему тем Будущим, перед которым нужно успеть правильно себя представить (отсюда его уже цитированная строчка о том, что мемуары были написаны им прежде всего для жены). Он воспитывал своих жен (всегда молодых по сравнению с ним), как герои воспитывают потомков, взыскательно во всех возможных отношениях: “Моя жена не должна уступать манекенам, по крайней мере, в стройности — раз я не могу ее одеть лучше их”83. В другом месте мемуаров сам Юрий Семенович с легким раздражением отметил по поводу последней своей спутницы: “Моя уже полуторагодовалая жена все еще не может разучить мою биографию, генеалогию, родство и свойство, — записано в его мемуарах. — А ведь три или четыре жены тому назад все было в моей жизни так просто…”84 В свою очередь женщины платили ему фанатическим обожанием; Лена, последняя жена, писала свекрови: “Он не понимает, что жить рядом с таким, как он, — божья милость ко мне”85.

В итоге на старости лет, ничего не написав, ничего не совершив, он гордился галереей из своих спутниц и друзей как доказательством своей значимости и с гордостью рассказывал о них своей последней супруге (и, конечно, самой Истории, в ее лице)86.

Более того, пишет он: “Какой был бы ужас — получить прижизненное признание! Сколько усилий пришлось бы тратить на самозащиту от нежелательных общений, почти принудительных. Я очень быстро бы состарился, к усталости от общений получив в придачу усталость от удовольствий,— и сдох бы”87.

Разумеется, все это именно так, потому что настоящий пророк — это пророк непризнанный. А еще — безумный.

 

“О себе — Чока. Так что я был слегка чокнутый”

 

88

Скажем в утешение Юрию Семеновичу: забвение — высшая высота.

Примечания - здесь: http://magazines.russ.ru/neva/2010/11/ch5-pr.html

 

Tags: Черепанова
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments