Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Category:

Лотман, Интеллигенция и свобода - 3

135

6. Интеллигент и еврей Связь русской интеллигенции с еврейством рассматривается обычно лишь в контексте ее юдофилии и значительности доли интеллигентов еврейского происхождения. Последнее обстоятельство — прожидовленность русской интеллигенции — особенно охотно обсуждается ее противниками из националистического лагеря, нередко приводящими и соответствующие статистические выкладки. Интеллигентские же авторы обычно отвечают на это в том смысле, что для порядочного (= интеллигентного) человека национальность никакой роли не играет вовсе, для него нет ни эллина, ни иудея.

Причина иррелевантности национальной проблематики для интеллигенции представляется вполне очевидной, хотя искать ее следует не столько в декларативно-идеологической, сколько, как правило, в неосознаваемой дискурсивной сфере: общеязыковая национальная терминология в интеллигентском дискурсе задействована для кодификации иных (социальных, идеологических) отношений; для обсуждения собственно национальной проблематики по-просту нет адекватных языковых средств, проблема оказывается не переводимой на интеллигентский язык 21 . Если интеллигенция кодифицирует себя в национальных образах, то внутри интеллигенции о национальных различиях говорить не приходится. Националистическая проблематика неприемлема для интеллигенции не столько потому, что это чужая идеология, сколько потому, что это чужой язык. Всё это создает предпосылки для сугубой толерантности интеллигенции именно в национальном вопросе. Последнее обстоятельство представляется тем более заслуживающим внимания, что, вообще говоря, интеллигенции свойственна вовсе не толерантность, а, напротив, принципиальность, доходящая до нетерпимости и даже фанатизма (что подробно описано в «Вехах»),

Сказанное, однако, представляет лишь одну сторону дела. Национальная проблематика ставилась интеллигенцией весьма остро, однако почти всегда осознавалась в иных, вненациональных терминах. Так, мы не встретим в рамках интеллигентского дискурса обсуждения проблем взаимоотношения различных народов, межкультурных контактов и т. п. Когда же речь, как будто, идет о межнациональных столкновениях, в действительности имеется в виду не отношение типа народ-народ, но угнетатели-у гнетенные, народ-государство и т. п. Даже армяно-тюркские конфликты трактовались интеллигенцией таким образом, что ответственность за них возлагалась не на какую-либо из конфликтующих сторон, но почти исключительно на угнетавшую их обеих государственность. Поэтому интеллигенцию и волновали не французы с англичанами, но, в первую очередь, польский, еврейский, армянский и другие «вопросы». Народы делились на угнетателей (римляне, филистимляне, татары, турки, немцы и др.) и угнетенных (евреи, поляки, греки, болгары, армяне и др.), причем основания для такого разделения были скорее мифические, чем реальные общественно-политические или даже исторические.

------------------------------

21 Здесь необходимо сделать одно существенное уточнение. Интеллигент вполне может исследовать национальную проблематику как этнограф, историк и т.п. (т. е. в рамках научного дискурса), не только не вступая при этом в дискурсивный конфликт с самим собой, но и не ощущая смены дискурса. Думается, что дело здесь в том, что в этих случаях задействованными оказываются принципиально различные механизмы языка; Э. Бенвенист называл их планом истории и планом речи. В плане истории говорящий и слушающий не соотносятся с предметом высказывания, последний выражается «объективно»; в плане речи, напротив, все сказанное соотносится с данным речевым актом, с его я-здесь-сейчас, предмет речи выражается относительно ее субъекта (Бенвенист 1974). Как следует из сказанного выше, интеллигентский дискурс, в рамках которого происходит постоянная самоидентификация интеллигенции, почти исключительно связан лишь с планом речи.

116

Особенно ярко проявляется это в отношении татар: как в Российской Империи, так и в Советском Союзе татары явно должны бы быть отнесены к народам угнетенным, однако когда речь шла о татарах, имелось в виду, как правило, лишь «татарское иго» 22 .

Итак, социальные отношения заслоняли отношения национальные, а как следствие этого национальная терминология переносилась в социальную сферу: угнетателя можно было обозвать, к примеру, татарином. Так, Добролюбов говорит о внутренних турках, которые хуже турок внешних. Еще более выразительный образец такого словоупотребления находим в характеристике послепетровской России у Герцена, в чьих устах германофобская образность приобретает оттенок дополнительной пикантности:

Теперь становится возможным измерит толщ , которую растлило петербургское императорство, германизируя нас полтора века. Немецкая лимфа назрела в грубой крови <...> Бесчеловечное, узкое безобразие немецкого рейтера и мелкая, подлая фигура немецкого бюралиста давно срослась у нас с широкими, монгольскими скулами, с звериной безраскаянной жестокостью восточного раба и византийского евнуха (Герцен 1959: 129; курсив автора. — М.Л.).

Таким образом русский правительственный чиновник-угнетатель («Минотавр») соединяет в себе худшие черты худших народов, ничего русского в нем нет 23 . Приведенный пассаж не был бы возможен вне интеллигентского дискурса с его метафорикой национальных обозначений.

Евреи для русской интеллигенции последней четверти XIX века — это, в первую очередь, угнетенный народ. Но и среди прочих угнетенных народов они занимают исключительное положение. До этого, во время становления интеллигентского дискурса, в роли особого, т. е. особо преследуемого, народа выступали поляки, что представлялось вполне закономерным в контексте подавления польских восстаний. Польский народ трактовался в терминах мученичества и героизма с явными библейскими аллюзиями (причем, как новозаветными, так и ветхозаветными: восстание Маккавеев), в этих же образах представали и их поработители: русские и немцы. Так, у Чернышевского чуть ли не любой поляк уже только в силу его польскости оказывается в кругу «новых людей», своего рода жертвенной элиты. Позже многое из этого концептуального комплекса (с упором на мученичество и с ретушированием героизма) будет переадресовано евреям, что тут же отразится и в ксенофобском дискурсе (ср., например, как у Достоевского поляки и евреи оказываются подозрительно схожими).

Особое отношение интеллигенции к евреям связано с двумя вполне очевидными обстоятельствами.

Во-первых, общеевропейский процесс эмансипации евреев привел и в России к некоторой либерализации их положения, что, в свою очередь, стало причиной выхода из гетто значительной части еврейской молодежи и ее стремительной ассимиляции. Одновременно с этим наблюдается рост антисемитизма в черте оседлости и прилегавших к ней областях. Хотя интеллигентские авторы

----------------------------

22 В 1960-80-е годы интеллигенцией было сделано исключение для крымских татар, о которых говорилось в ожидаемых образах (т. е. как бы и не о татарах).

23 Контекст, в котором содержится приведенный пассаж, не позволяет определить, идет ли речь в нем лишь о государственном чиновничестве, петербургском обществе, или русских вообще.

147

и пишут об интеллигентности «полуграмотного крестьянина», все же среди русской интеллигенции значительно чаще можно было встретить еще не вполне грамотно по-русски изъясняющегося еврея, стремящегося прорваться к европейской светской учености. И дело здесь не только в интеллигентской юдофилии. Полуграмотному крестьянину для изучения книжной премудрости нужно было отрывать время либо от своей работы, либо от отдыха, времени для учебы всегда недоставало, и учился он в состоянии постоянной физической усталости. При всей своей внутренней интеллигентности такой крестьянин в одном отношении решительно отличался от интеллигента: он был крестьянином. Чтобы стать интеллигентом, он должен был бы оторваться от крестьянства — стать, как и прочие интеллигенты, отщепенцем. Еврейская же молодежь, вырываясь из гетто, сжигала за собой все мосты и, отказавшись от прошлого и не отягощенная никакими обязательствами, устремлялась в будущее, открывавшееся ей в светских науках и модных общественных учениях. Эти отщепенцы от еврейства и были «авансом» приняты в круг русской интеллигенции.

Во-вторых, как бы хорошо ни подходила библейская образность к другим народам, в первом — прямом — смысле она относилась к евреям. Сама логика дискурса связывала интеллигентов с евреями.

Здесь следует сделать небольшое отступление об антисемитизме. Антисемитизм русских был значительно преувеличен интеллигентскими авторами, писавшими под впечатлением продолжавшихся притеснений и начавшихся погромов, им было не до объективности и всесторонности анализа; позже тезис о сугубом антисемитизме русских был без достаточной критичности воспринят многими западными историками и советологами. Между тем особенность России заключалась, скорее, не в особом антисемитском настрое населения, но в продолжавшейся государственной, в т. ч. и законодательной, дискриминации евреев, в то время как в Европе это уже начинало считаться дурным тоном, а также в поощрении властями антисемитской самодеятельности масс. Однако можно утверждать, что ни российское крестьянство, ни пролетариат, ни даже как показал недавно В. Н. Топоров, купечество — т. е. основные группы населения — в целом не были антисемитски настроены. Убежденными антисемитами были Александр III и Николай II, и мода на антисемитизм в годы их правления распространялась преимущественно среди аристократии, отчасти художественной элиты и всегда готовых к подобного рода инициативам деклассированных элементов.

Сказанное, однако, не означает отсутствия национально-психологических барьеров между крестьянством или купечеством и евреями. Русский купец, терпящий убытки от политики государственного антисемитизма, мог заступиться за своего еврейского партнера, но он никогда не мог его признать за своего — еврей, пусть даже самый ассимилированный, не мог считаться русским купцом или русским крестьянином. Только русская интеллигенция приняла евреев в качестве своих. Позднее, явно по примеру интеллигенции, в определенной мере это стало характерно и для пролетариата.

Антисемитизм был провозглашен не совместимым с высоким званием русского интеллигента; профессора-антисемиты вынуждены были скрывать свои убеждения из страха перед мнением коллег и, особенно, студентов. Это обстоятельство решительным образом отличало интеллигенцию от всех прочих групп и слоев общества. Но это же отличало ее от европейской интеллектуаль-

138

ной элиты. В конце XIX века не просто даже интеллектуальный, но специфический ученый антисемитизм получил сравнительно широкое распространение в университетах Европы (в первую очередь в университетах Германии, но также Франции и, в меньшей мере, Англии). И нигде, даже в Англии, профессору-антисемиту не приходилось стесняться своих взглядов. Вопреки интеллигентскому мифу антисемитизм вовсе не является лишь плодом отсталости невежества и глупости: целые группы и школы первоклассных ученых и мыслителей были пронизаны антисемитизмом; отчетливые следы антисемитизма видны в философских, этических и юридических доктринах тех лет. В Германии антисемитизмом охвачены были даже семитология и библеистика, а немецкая библеистика занимала в это время ведущие позиции в ученом мире: Винклер, Гарнак, Делич (если ограничиться лишь самыми значительными именами) не только не скрывали своих взглядов, но и чуть ли не бравировали ими. Это был особенный, профессорский антисемитизм, своей стилистической изощренностью существенно отличавшийся от антисемитизма улицы.

Поль де Лагард, знаменитый теолог и ориенталист из Геттингена переплел все свои книги в свиную кожу, чтобы «уберечь их от прикосновения грязных еврейских рук» (Дойел 1980:415).

Поучительно в этой связи сравнить восприятие нашумевших процессов над Дрейфусом и Бейлисом: если во Франции общественное мнение было расколото, то в России оно было практически едино в своем возмущении произволом властей, и Розанов — «русский Ницше», любимец столичной интеллектуальной и художественной элиты, — вылезший некстати со своим осязательным отношением, был подвергнут общественному остракизму, отлучен и от интеллигентов, и от декадентов 24 .

Внутреннее, глубинное родство интеллигенции с еврейством было подхвачено и развито антиинтеллигентским дискурсом. Так, для Достоевского евреи неприемлемы не столько сами по себе. сколько из-за того, что они образуют status in statu :

Сильнейший status in statu бесспорен и у наших русских евреев. А если так, то как же они могут не стать, хоть отчасти, в разлад с корнем нации, с племенем русским? (Достоевский 29-2: 140).

По мнению П. Торопа, в отношении еврейского вопроса «для Достоевского проблема status in statu одна из самых важных» (Тороп 1997: 33). Но буквально в этих же терминах характеризует Достоевский и проблему интеллигенции:

Петровские реформы создали у нас своего рода status in statu . Они создали так называемое образованное общество (Достоевский 20: 7).

-----------------------------------

24 Все же следует отметить, что дело здесь, вероятно, не только в отличие российской ситуации от французской: при всем сходстве дел Дрейфуса и Бейлиса обвинялись они в вещах несопоставимых: одно дело — шпионаж, совсем другое — убийство с целью использования крови в ритуальных целях.

25 Образ этот заимствован, по-видимому, из имевшегося в библиотеке писателя известного антисемитского сочинения Я. Брафмана «Книга Кагала», которое предваряется эпиграфом из Шиллера: « Die Juden bilden einen Staat im Staate » (Ср.: Тороп 1997: 32).

Из новейших примеров можно указать «Русофобию» И. Р. Шафаревича: его малый народ принципиально амбивалентен, это поистине двуликий Янус: посмотришь с одной стороны — евреи, с другой — интеллигенция.

Интеллигенция не только принимала в свой состав евреев, но и кодифицировала себя в образе избранного народа. Образ этот многозначен: в ветхозаветном контексте он ассоциировал интеллигенцию с еврейством, в новозаветном — с христианством, а в более узком смысле — с Церковью. Если бы интеллигенция была просто одним из общественных слоев или групп в ряду других, то «снятие» национальной проблематики предстало бы случайностью или причудой. Поскольку же интеллигенция — не часть общества, но, одновременно, его закваска и народ Божий, то для нее поистине не может быть ни эллина, ни иудея. Враги же интеллигенции, особенно из националистического лагеря, обычно и трактуются ею в качестве язычников, филистимлян и других недругов избранного народа.

7. Истина vs . родина . Это очень странное, на первый взгляд, противопоставление представляется с точки зрения логики интеллигентского дискурса исключительно важным. Интеллигенты — правдоискатели и правдолюбы — постоянно обрушивались не только на все институты российской власти, но и на все существующие нормы и традиции общественного устройства как на неправильные и неправые. В ответ на это интеллигенции постоянно приходилось выслушивать встречные обвинения в отсутствии патриотизма, пренебрежении национальными интересами и т. п.

Особое же раздражение вызывала не столько интеллигентская критика существующих общественных установлений, сколько перенос этой критики в прошлое, посягательство на русскую историю, на саму ее, как тогда принято было выражаться, субстанцию 26 . Особая роль здесь принадлежит Чаадаеву, чье значение для русской мысли вообще беспрецедентно: не будучи сам ни славянофилом, ни западником, ни интеллигентом, он заложил основы соответствующих дискурсов 27 :

Окиньте взглядом все прожитые нами века, все занимаемое нами пространство, — вы не найдете ни одного привлекательного воспоминания, ни одного почтенного памятника... (Чаадаев 1989:42).

Исторический опыт для нас не существует; поколения и века протекли без пользы для нас. <...> Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили. <...> Ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве наше родин ; ни одна велика истин не вышла из нашей среды ... (Чаадаев 1989: 47; курсив мой. — М. Л.).

------------------------------------------

26 Именно эта тотальность и отличает интеллигентскую критику. Критика же отдельных событии и процессов русской истории (например, петровских рсчрорм) — общее место в писаниях противостоящих интеллигенции авторов; для них такого рода события суть искажение, порча исконной национальной истинности.

27 Чаадаев вообще отличался острым стилистическим чутьем, о чем, в частности, недвусмысленно свидетельствует обнаруженная и опубликованная Д. И. Шаховским листовка (Литературное наследство. Москва, 1935. Т. 22-24. С. 679-682), предвосхищающая послание русским мужикам от их доброжелателя. Современное издание помещает ее в раздел Dubia и сопровождает скептическим примечанием: «Выраженные в ней призывы противоречат духу и смыслу всех его (Чаадаева. — МЛ.} высказываний в это время» (Чаадаев 1989: 528, 611-612). Как раз наоборот: «Не хотим паря другого, окромя царя небесного» — это лейтмотив всего чаадаевского творчества, декларативно заявленный эпиграфом к первому философическому письму, а затем неоднократно повторенный: «Да приидет царствие Твое» (текстологические рассуждения комментатора также крайне неубедительны).

140

Чаадаев отлучил Россию от истории и, тем самым, от истины и в этом противостоянии решительно взял сторону истины:

Не через родину, а через истину ведет путь на небо (Чаадаев 1989: 148).

Само же это противопоставление было, как кажется, впервые, правда еще в аллегорической форме, сформулировано Радищевым, которого тоже следует рассматривать в качестве одного из зачинателей интеллигентского дискурса. Радищев сыграл также значительную роль в становлении интеллигента как специфического психологического типа (к которому сам он, как и Чаадаев, раз и не принадлежал).

Одновременно происходил процесс становления антиинтеллигентского дискурса (интеллигенции в собственном смысле слова еще не было, а дискурсивное пространство для нее активно подготавливалось: не только интеллигентский, но и антиинтеллигентский дискурс старше самой интеллигенции). Незавершенное стихотворение Пушкина «Ты просвещением свой разум осветил...», написанное под влиянием критики подавления польского восстания, звучит как прямой ответ Чаадаеву:

Ты просвещением свой разум осветил,

Ты [---] правды лик увидел,

И нежно чуждые народы возлюбил,

И мудро свой возненавидел.

Ненависть к своему народу, усугубляемая любовью к народам чужим, выступает прямым следствием просвещения и правды. Национальные поражения вызывают радость («Ты руки потирал от наших неудач, / С лукавым смехом слушал вести»), победы же приводят в отчаяние («Поникнул ты главой и горько возрыдал, / Как жид о Иерусалиме»). Короткий текст вместил почти весь будущий антиинтеллигентский концептуальный комплекс: просвещение — антипатриотизм — прожидовленность (потирание рук и лукавый смех подготавливают пуант заключительного стиха); за последующие полтора века к этому мало что было прибавлено.

Отмеченное отщепенчество русской интеллигенции проявлялось в оторванности не только от своей социальной среды, или даже народа вообще, но и в отрыве от почвы. Ср. афористическую формулировку Г. Федотова:

Русская интеллигенция есть группа, движение и традиция, объединяемая идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей (Федотов 1991: 71-72).

Обвинения интеллигенции в беспочвенности становятся общим местом, сближающим ее в очередной раз с евреями. Ср., с одной стороны, кампанию против безродных космополитов, а с другой стороны, «Апофеоз беспочвенности» Л. Шестова — своего рода манифест русского интеллигента-еврея. То, что со стороны представлялось в образах антипатриотизма, космополитизма и открытой И. Р. Шафаревичем русофобии, самими интеллигентами кодифицировалось в терминах истины и справедливости. Интеллигент — пророк и мученик истины, его беспочвенность — это беспочвенность апостолов, бросивших дом и родных во имя истины, во имя того Царства, которое «не от мира сего».

141

Важно отметить и то обстоятельство, что авторы славянофильско-почвеннической направленности при всей их враждебности интеллигенции не только приняли интеллигентское противопоставление истины и родины, но и на свой лад развили его. Общие контуры их конструкции таковы. Истина лежит в сфере ratio , которая, в свою очередь, требует рационального жизненного устройства, т. е. социальной справедливости, гражданских свобод и т. п., а в конечном счете — коммунизма; приводит же либо к Великому инквизитору, либо к революции. Противостоит всему этому Россия, она — вне истины, зато с Христом. Ключевая роль в разработке этого дискурса принадлежит не идеологам славянофильства, а литераторам-публицистам.

В первую очередь — Тютчеву с его умом и аршином иноплеменными и Христом, благословляющим родную землю (не Христа — Тютчева; которую сам поэт предпочитал посещать по возможности редко); ср. также демонстративную алогичность противопоставления, которым открывается по-французски написанный памфлет «Россия и революция»: «В мире есть две силы — Россия и революция».

Еще значительнее вклад Достоевского. Россия и Христос настолько неразрывно для него связаны, что отказ от одного из них автоматически влечет за собой и отказ от второго. Так, в замечательном письме А. Н. Майкову от 16 августа 1867 г . из Женевы Достоевский пишет о Тургеневе:

Эти люди тщеславятся, между прочим, тем, что он атеист !. <...> А что же они-то, Тургеневы, Герцены, Утины, Чернышевские, нам (вместо Христа. — М. Л.} представили? Вместо высочайшей красоты божией, на которую они плюют, все они до того пакостно самолюбивы, до того бесстыдно раздражительны, легкомысленно горды, что просто непонятно: на что они надеются и кто за ними пойдет? Ругал он Россию и русских безобразно, ужасно. <...> Все эти либералишки и прогрессисты <...> ругать Россию находят первым своим удовольствием и удовлетворением. <...> Ругают Россию и откровенно желают ей провалиться (преимущественно провалиться!). <...> Все, что есть в России чуть-чуть самобытного, им ненавистно (Достоевский 28-2: 210; курсив автора. — М.Л.).

Впрочем, Христос у Достоевского тоже особый: это специфический «русский Христос» (ср., например, в «Идиоте», «Бесах» и др. местах); самое же примечательное, что Христос этот, как и Россия, — вне истины. Ср. в письме к Н. Д. Фонвизиной, написанном еще из Омска, в январе-феврале 1854 г .;

Если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы остаться со Христом, нежели с истиной (Достоевский 28-1: 176) 28 .

---------------------------

28 Логическая структура текстов Достоевского достойна самостоятельного исследования. Конституируется она постоянным напряжением между полюсами неожиданности и нелогичности («вдруг») и сверхсвязанности и сверхлогичности («если ..., то»). При этом, последняя связка чуть ли не демонстративно обнажает то, что позже будет названо парадоксом импликации (высказывание: «Если снег черен, то человек смертен» истинно, поскольку человек смертен), т. е. в приведенном суждении Достоевского с точки зрения логики релевантна лишь его заключительная часть: «мне лучше хотелось бы остаться со Христом, нежели с истиной». Интересно, однако, и то, как Достоевский этот тезис подготавливает: сначала гипотетически предполагается, что некто может доказать Достоевскому, что Христос — вне истины (здесь важен не только вопрос, кто бы этот некто мог быть и каковы его доказательства, но и то что «доказал мне» — Достоевский заранее готов принять еще не предъявленное ему доказательство), затем это утверждение как бы верифицируется: «и действительно было бы, что истина вне Христа» - Достоевскому исключительно важно доказать, не только то, что он останется с Христом, но и то. что Христос - вне истины. (Позже к обсуждению этого вопроса, правда с принципиально иных позиций, вернется Шестов, для которого «истина», «добро» и т. п. применительно к Богу — наивный антропоморфизм.)

142

Мотив этот повторится в «Бесах», когда Шатов напоминает Ставрогину его же слова; связь мотивов народа-богоносца, русского Бога и Христа, находящегося вне истины, проступают в этом эпизоде особенно отчетливо (Достоевский 10: 198).

(окончание следует)

Tags: Лотман М., евреи, статьи об интеллигенции
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments