Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Category:

Лотман, Интеллигенция и свобода - 4

8. Правда и истина . Рассуждения на эту тему — излюбленное занятие как апологетов интеллигенции, так и ее противников. Впервые на ней заострил внимание Н. К. Михайловский, в связи с критикой Бокля и особенно его последователей («боклят»). Для Михайловского основным качеством интеллигенции является ее правдолюбие, но правда эта особая, синтетическая, в которой неразрывно связываются правда-справедливость с правдой-истиной м. В предложенном в «Образованщине» проекте А. И. Солженицын под видом критики интеллигенции возрождает все ту же парадигму: его интеллигенция будущего, временно называемая жертвенной элитой, в перспективе — праведники, соединяющие в себе правду с праведностью.

Писавшими на эту тему после Михайловского авторами эти составляющие как правило разъединялись, и одна из них предпочиталась другой. Так, Бердяев в «Вехах» пытается доказать, что правдолюбие интеллигенции уводит ее от поисков истины (в частности, философской), более того, приводит к интеллектуальной неразборчивости и даже фанатизму. Другие критики интеллигенции (преимущественно почвеннического склада), напротив, доказывают, что интеллигенция находится в плену у истин (при этом это слово употребляется преимущественно во множественном числе; ср. еще у Пушкина: «тьмы низких истин») и не может возвыситься до правды (всегда в единственном числе) 30 . В последнем варианте часто оказывалось, что коллизия правды и истины есть парафраза рассмотренного выше сюжета об истине и родине: противостоящая истине правда кодифицируется в очень близких к родине образах. Интересный, но никак не неожиданный поворот темы дает уже в перестроечные времена В. В. Кожинов, по простоте душевной полагающий, что противопоставление правды и истины принадлежит Пришвину. Для Пришвина — в бердяевском духе — правда есть предмет веры, в то время как истина — предмет целеустремленных интеллектуальных усилий; для Кожинова правда поверхностна и обманчива, до истины же нужно дознаться. Так, простаки и злонамеренные люди говорят о вине и ответственности Сталина, истина же заключается в том. что Сталин был лишь подставной фигурой, из-за спины которого орудовали темные силы: Каганович, Яковлев (Эпштейн) и др.

---------------------------

29 В «Письмах о правде и неправде» (1877-78) Михайловский идет еще дальше и формулирует триединые условия «системы Правды», требующей такого принципа, который давал бы ответы на все запросы 1) науки, 2) совести и «3) делал бы это с такой силою, чтобы прозелит с религиозной преданностью влекся к тому, в чем принцип системы полагает счастье» (Михайловский 1909: 405-406). Последний пункт следует рассматривать в контексте описанной в «Вехах» общеинтеллигентской практики «сотворения кумира».

30 Впервые правду и истину противопоставил, по-видимому, Тургенев в стихотворении в прозе «Истина и правда» (1882), и в этом противопоставлении решительно взял сторону правды; в еще более заостренном виде эта же идея проводится в стихотворении в прозе «Молитва» (1881), которое может быть интерпретировано как утверждение принципиальной неистинности правды: «Всякая молитва сводится на следующую: „Великий Боже, сделай, чтобы дважды два — не было четыре"» (Тургенев 1982: 172). Все это - в том числе «математическая» аргументация — очень напоминает рассуждения Достоевского о Христе и истине.

141

9. «Русская идея» Как уже неоднократно нами подчеркивалось, одновременно с интеллигентским дискурсом начал разрабатываться и дискурс, ему противостоящий; за неимением лучшего, мы называли антиинтеллигентским. Он складывался из различных составляющих, и однозначно отождествлять его, например, со славянофильством было бы непозволительным упрощением (как непозволительным упрощением было бы сведение интеллигентского дискурса к западничеству). Позднее весь выработанный в рамках этого дискурса концептуальный комплекс стал называться «Русской Идеей». Название это нельзя считать вполне удавшимся, поскольку дело идет не столько о некоей сформулированной идее, сколько о способе концептуализации, т. е. именно о дискурсе.

Важно подчеркнуть, что хотя оба дискурса формируются практически одновременно и хронологически предшествуют так сказать выходу интеллигенции на авансцену российской общественности, исходным из них следует считать именно интеллигентский. Подобно тому как интеллигентский дискурс развивался в постоянной критике власти (одно из самоназваний интеллигента — критическая личность) 31 , так «Русская идея» — есть, в первую очередь, критика интеллигенции, т. е. критика критики. Более того, за исключением старших славянофилов большинство идеологов «Русской Идеи» были выходцами из той же среды, что и интеллигенты, а многие из них прошли в своем развитии интеллигентский этап, т. е. стали отщепенцами от отщепенцев. При характеристике таких фигур как Достоевский или Розанов последнее обстоятельство нужно иметь постоянно в виду: закон отрицания отрицания в дискурсивной сфере не действует; страстная тоска по соборности, общинности и т. п. есть тоска отщепенца, которому нет пути назад.

«Русская Идея» существует в двух основных версиях. Первая — преобладающая — начала активно разрабатываться двумя между собой никак не связанными группами: патриотически настроенными литераторами, преимущественно разночинского происхождения, и старшим поколением славянофилов. Как идеи, так и психологический склад представителей этих группировок принципиально различался: у Полевого, Кукольника, Булгарина и др. национальная идея есть, в первую очередь, идея государственная, для славянофилов же, напротив, народ и государство, вполне в интеллигентском духе, противопоставлены друг другу. И в дальнейшем такая двуполюсность (народность vs . державность) будет характерна для этой версии «Русской Идеи». Основными параметрами здесь выступают: географический, национальный 32 и

--------------------------------------------

31 Сугубая отрицательность интеллигенции была разоблачена авторами «Вех». В незавершенной поэме «Россия» М. Волошин характеризует интеллигента:

Оттиснутым, как точный негатив

По профилю самодержавья: шишка,

Где у того кулак, где штык — дыра,

На месте утвержденья - отрицанье,

Идеи, чувства — все наоборот,

Все «под углом гражданского протеста».

Он верил в Божие небытие,

В прогресс и в конституцию, в науку... (и т. д.).

32 Разные авторы различно трактуют этот ключевой термин, в некотором усредненном варианте это обширный комплекс, включающий множество факторов: от биологических до национальной православной церкви.

144

государст венный — и все это окрашивается в тона мессианского мистицизма. Большинство тезисов рождены полемикой с интеллигентским дискурсом, даже «русский Христос» есть, помимо прочего, запоздалая реплика на «русского Бога» Вяземского, который, в свою очередь, был репликой в полемике с патриотами (впрочем, у Достоевского словосочетание «русский Бог» употребляется именно в положительном смысле).

Другая версия «Русской Идеи» была выдвинута В. С. Соловьевым и развита Мережковским, Бердяевым и др. мыслителями и публицистами «серебряного века». Соловьев, признавая жизненную важность описанного комплекса, по сути дела, лишь изменил точку зрения: важен «не замысел России о Боге, но замысел Бога о России». Это был очень сильный ход, выбивающий из-под ног национализма всю метафизическую почву, оставляющий ему лишь область «зоологии». Как показал Соловьев, все славянофильские разработки «Русской Идеи» суть разновидность человекобожия, т. е. Соловьев обвинил славянофилов именно в том, в чем последние обвиняли и интеллигенцию, и католичество, и Запад вообще.

Интеллигенция и сторонники «Русской Идеи» существуют в общем дискурсивном пространстве, это так сказать различные ответы на одни и те же вопросы. Не приходится удивляться поэтому постоянному взаимопроникновению интеллигентского и антиинтеллигентского дискурсов, постоянной переадресацин терминов и связанных с ними обвинений. При этом определенным образом трансформировалась как семантика этих терминов, так и их референция, область отнесения.

Так, хлесткое обвинение в «народопоклонстве», брошенное «Вехами» в адрес интеллигенции и народников, есть переадресация критики, направленной в свое время против «Русской Идеи» с ее «народом-богоносцем» и т. п., и, следовательно, не могло косвенным образом не задевать и носителей антиинтеллигентского дискурса 33 . При этом, содержание слова «народ» несколько сдвигается: для интеллигенции это, в первую очередь, как будто социальная категория, для «Русской Идеи» — национальная; однако в действительности и для тех, и для других категория эта по преимуществу нравственная и оценочная. Повышенная аксиологичность — есть очередное общее свойство интеллигентского и антиинтеллигентского дискурса.

Аналогичные сдвиги значения обнаруживаются в целом ряде терминов, так или иначе с народом связанных: «святая земля», «избранный народ» и т. п. При этом происходит любопытная переадресация обвинений: если с точки зрения логики антиинтеллигентского дискурса интеллигенция безбожна и противостоят ей православные христиане, то с точки зрения самого интеллигентского дискурса адепты «Русской Идеи» — это язычники, «землепоклонники», преследующие христиан. Еще выразительнее переадресация кличек и прозвищ. «Хамы» — технический термин, заимствованный интеллигенцией из дискурса русской аристократии, когда она стала ощущать себя «аристократией

----------------------------------

33 Следует напомнить, что большинством авторов, стоявших в это время на платформе «Русской Идеи», «Вехи» были восприняты не менее враждебно, чем интеллигенцией.

духа» 34 . Когда же в хамстве стали обвинять интеллигенцию, то происходит сдвиг значения: хам означает не столько невежу и невежду, сколько Хама, бесстыдно выставляющего наготу отца своего (= Отчизну) на всеобщее позорище.

Как это нередко случается в идейной полемике, происходит и обратный процесс: обидные клички не возвращаются адресанту по принципу «сам дурак», но с гордым достоинством присваиваются себе. Так случилось с «безумцами» (ср. «Безумцев» Курочкина — более чем вольный перевод из Беранже). так случилось с «отщепенцами» (Соколов 1984) 35 .

До сих пор мы рассматривали интеллигентский дискурс и дискурс «Русской Идеи» в их дополнительности. Действительно, значительное большинство русских интеллектуалов делали определенный и осознанный выбор в пользу одного из них, случаи смены дискурса были редки и лишь подтверждают правило 36 , поскольку воспринимаются как эксцесс и измена.

На фоне этой разделенности постоянно, особенно из лагеря «Русской Идеи», раздаются призывы к единению, к созданию национально мыслящей интеллигенции. Любопытно, что при этом почти всегда имеется в виду одна и та же схема: существующая жалкая интеллигенция должна очиститься от своих грехов и заблуждений и проникнуться национальной мыслью, в то время как противоположная и, казалось бы, более простая возможность, связанная с придачей внешнего «интеллигентского лоска» национально ориентированной молодежи, не только не обсуждается, но и, кажется, не осознается. Однако призывы эти остаются безрезультатными, поскольку оказывается, что синтез здесь практически не достижим и интеллигенты-«ренегаты» по каким-то причинам весьма стремительно свою интеллигентность теряют.

---------------------------------

34 Взаимодействие аристократического и интеллигентского дискурса — особая тема. Отметим лишь, что многие особенности русской интеллигенции связаны именно с тем, что субъективно она «наследовала» не своим разночинским «предкам», но — пусть самозванно, пусть лишь «в духовном смысле» — аристократии. Так, русская аристократия, как и европейская вообще. была настроена вполне космополитично, национализм же — плод буржуазной идеологии. Изначальная оппозиционность интеллигенции любой форме власти, ее свободолюбивость и т. п. также определенным образом связаны с наследством аристократического дискурса.

Мы не имеем возможности сколько-нибудь подробно остановиться на процессе этого «наследования», отметим лишь, что для аристократии проходил он совсем не безболезненно. В этом смысле показательна эволюция позиции кн. П. А. Вяземского, в значительной мере определявшаяся переживанием своего рода дискурсивной вытеснен ности, которая способствовала переходу одного из наиболее ярких российских либералов на открыто реакционные позиции.

35 В феврале 1866 г . И. Соколов прочитал во французской газете объявление о выходе книги Ж. Валлеса Les refractaires ; заглавие это настолько понравилось ему, что он тут же решил ее перевести. «Однако, прочитав книгу Ж. Валлеса, Соколов увидел, что ошибся в ней: содержание ее было сугубо бытовое, а вовсе не идеологическое, как он предполагал» (Шестидесятники: 406). Тогда Соколов вместе с другим известным нигилистом Варфоломеем Зайцевым быстро компилирует и в том же 1866 г . издает другую книгу под тем же заглавием; очевидно, что Соколова вдохновляло не только стремление к умножению революционного лектюра. но и само слов отщепенц , употребляемое в значени соли земл . Успеху книги содействовало то обстоятельство, что тотчас по ее выходу Соколов и Зайцев были арестованы в связи с делом Каракозова — отщепенец должен быть мучеником.

36 При этом обычно разочарованный интеллигент переходил в стан сторонников «Русской Идеи», что является очередным, хотя и косвенным, свидетельством первичности интеллигентского дискурса.

146

Тем не менее, целый ряд ключевых для истории русской культуры фигур не укладывается в эту схему. Имя Чаадаева уже в этой связи было названо, еще важнее Пушкин — певец Империи и свободы, согласно афористической формулировке Г. Федотова. Чаадаев и Пушкин воплотили идеи и образы, которые впоследствии будут в равной мере актуальны и для интеллигентского дискурса, и для «Русской Идеи». После же того как соответствующие дискурсы сформировались, лишь Владимир Соловьев и в определенной мере Георгий Федотов могли с успехом направлять свои усилия в сторону дискурсивного синтеза.

Следует особо подчеркнуть, что дискурсивный синтез совсем не обязательно связан с идеологическим. Так, в годы Гражданской войны Волошин и Короленко занимали весьма близкие идеологические позиции «над схваткой», однако Волошин при этом явно тяготел к «Русской Идее», а Короленко к интеллигентским идеалам.

10. Литературность и мифологизм Одной из наиболее характерных особенностей интеллигентского дискурса является его выраженная ориентация на художественную литературу. Ориентация эта — двоякая, она в равной мере касается как интеллигентского текста, так и его метатекста. Во-первых, интеллигенту свойственно «делать жизнь» с того или иного литературного персонажа, равно как и интерпретировать жизненную ситуацию сквозь призму литературы, т. е. жизнь по отношению к литературе вторична. Во-вторых, когда заходит речь о типичных интеллигентах, то в качестве примеров таковых фигурируют не столько реальные люди, сколько литературные персонажи, последние выступают в функции своего рода «эталонных» интеллигентов.

Так, в изданной в 1910-1911-х гг. трехтомной «Истории русской интеллигенции» Д. Н. Овсянико-Куликовского мы не встретим имен ни Мещерского, ни Каткова, ни Победоносцева, ни Розанова, ни др. интеллектуалов-«реакционеров», но зато значительное место занимают Лаврецкие и Обломовы; более того, такая ориентация исследования имеет для автора принципиальное методологическое значение:

Предлагаемая книга представляет собою ряд этюдов по психологии русской интеллигенции XIX века, преимущественно по данным художественной литературы. На первый план выдвигаются тут так называемые «общественно-психологические» типы, каковы Чацкий, Онегин, Печорин, Рудин и др. {Овсянико-Куликовский 1910) 37 .

Производится двойная подмена: вместо реальных людей и исторических типов рассматриваются литературные герои, результаты же этого анализа выдаются за исследования самой «жизни»: Онегин с Печориным оказываются не литературными персонажами, а общественно-психологическими типами. Так, и для В. Кормера интеллигент — это, с одной стороны, Смердяков, а с другой — доктор Живаго (последнего он также решительно осуждает, более того: доходит до утверждения, что весь роман посвящен обличению интеллигента Живаго).

-------------------------------

37 Такого рода наивный реализм вообще отличает писания Д. Н. Овсянико-Куликовского: в своих литературных штудиях он редуцирует литературу к психологии отражению жизни, саму же жизнь рассматривает сквозь призму литературы. Ценность его исследования не в описании феномена русской интеллигенции, но в языке и логике этого описания, ярко демонстрирующего особенности интеллигентского дискурса.

147

Противника интеллигенции выдает все тот же интеллигентский дискурс: в духе Чернышевского, Добролюбова или даже Писарева Кормер судит и осуждает литературных персонажей как живых людей. Это же характерно и для других антиинтеллигентских авторов, многие из которых были профессиональными литературоведами. Так, М. О. Гершензон в своей «Мудрости Пушкина» выдвигает принцип искренности, согласно которому все написанное писателем имеет жизненные (в первую очередь — биографические) источники, этика подменяет эстетику, фактография — поэтику; Г. С. Морсон трактует героев Достоевского и Толстого: не как литературных персонажей, а как живых людей и т. п.

Итак, интеллигент — это, в первую очередь, литературный тип (вроде пресловутого лишнего человека — не случайно, что эти типажи интерферируют), литературна его сущность, литературно происхождение. Откуда, к примеру, взялось само слово «интеллигент»? Вообще говоря, неизвестно 38 , но говорится об этом обыкновенно в том духе, что у Святополка-Мирского где-то сказано, что у Боборыкина в каком-то романе какой-то персонаж произносит это слово — интеллигенция происходит из слов, сказанных по поводу слов, сказанных по поводу слов еtс.

Это уже не просто литературность, а мифология: миф о происхождении ниоткуда, рождении из ничего. Истоки интеллигенции неизвестны, генеалогия ее фиктивна и фантастична. Мифологичность пронизывает все мироощущение интеллигенции с ее утопическим эсхатологизмом, профетизмом, постоянными мифическими страхами и специфическими интеллигентскими суевериями 39 . Весь интеллигентский дискурс в основе своей глубоко мифологичен и все рассмотренные выше его параметры суть своего рода мифологемы.

Мифологнчна и интеллигентская авторефлексия, правда мифология здесь иная. Интеллигентский дискурс принципиально прогрессивен (в этимологическом смысле этого слова), он направлен вперед, из ничего — во все, из прошлого — в будущее, кодируемое в терминах утопии и эсхатологии. Метаинтеллнгентский дискурс, напротив, регрессивен, в основе его лежит мифологический комплекс золотого века. Интеллигенция, царственная по своему происхождению (она — детище Петра I), имела блистательное прошлое, которого современная интеллигенция не достойна, как и самого своего имени.

Если с точки зрения исходного интеллигентского мифа интеллигенция — новые люди, малый остаток — переживет гибель (старого) мира и узрит новое небо и новую землю, то рефлектирующая интеллигенция разрабатывает противоположный миф: интеллигенция умерла, а жизнь продолжается. Впрочем, тут же, как правило, добавлялось: интеллигенция мертва, но она возродится. Профетизм интеллигентского дискурса проецируется и в область рефлексии. Весь этот комплекс встречаем уже у Герцена в связи с подавлением очередного польского восстания:

----------------------------

38 Т. е., конечно же, известно — от нем. Intelligenz (а не франц. intelligent , как это иногда утверждается исключительно с целью тут же начать рассуждения о несводимости, самобытности и т. п.), но это как бы не в счет. А. Л. Осповат обнаружил, что за полвека до

Боборыкина, в 1836 г ., это слово употребил Жуковский.

39 Последнее обстоятельство, впрочем, может быть истолковано и иначе: наличие специфических суеверий характерно для группировок по профессиональному принципу, каковой интеллигенция как правило не считается.

148

Мы думали, что наша литература так благородна, что наши профессора какапостол , мы ошиблись в них, и как это больно; нас это возмущает, как всякое зрелище нравственного падения. <...> Может быть, нам придется вовсе сложить руки, умереть в своем а ра rte прежде, чем этот ча образованнойРоссии пройдет... Но зерна, лежащего в земле, эта буря не вырвет и не затронет <...> Восходящей силе все помогает — преступления и добродетели; она одна может пройти по крови, не замаравшись, и сказать свирепым бойцам: «Я вас не знаю, — вы мне работали, но ведь выработали не для меня» (Герцен 1959: 129-130; курсив автора.-М. Л.).

И в дальнейшем кто только и по какому только поводу интеллигенцию не хоронил: Достоевский предсказывал ее скорый конец в связи с реформой 1861 г ., «Вехи» в связи с революцией 1905 г ., «Из глубины», послереволюционное продолжение «Вех», — в связи с революцией 1917 г .; эмигрантская публицистика 20-30-х гг. — в связи с тем, что продалась большевикам; советская публицистика того же периода — в связи с тем, что продалась еще кому-то и т. д. вплоть до наших дней. Последнюю вариацию на эту тему я услышал от А. Д. Синявского в его Гарримановских лекциях весной 1996 г . в Нью-Йорке: интеллигенция мертва, т. к. продалась Ельцину, остатки ее были расстреляны у Белого дома. И почти всегда эти филиппики и анафемы над пустующим кенотафом русской интеллигенции завершались чуть ли не заклинаниями: преобразись и воскресни. Так, в 1959 г патриарх «серебряного века» Федор Степун писал:

Есть ли у похороненной Лениным русской интеллигенции старого стиля еще шанс на воскресение? <...> Да, старая интеллигенция должна воскреснуть, но воскреснуть в новом облике. Не только России, но и всем европейским странам нужна элита людей, бескорыстно пекущаяся о страданиях униженных и оскорбленных, <...> строящая свою жизнь на исповедании правды, готовая на лишения и жертвы. Вот черты старой интеллигенции, которые должны вернуться в русскую жизнь (Степун 1993:302).

И т. д. Однако же — жив Курилка. Причины живучести русской интеллигенции связаны не с ее идеологией или общественным статусом, и уж тем более не с какими-то конкретными событиями русской истории или потребностью в ней униженных и оскорбленных — они лежат в дискурсивной сфере.

Интеллигентский дискурс есть своего рода метаязык русской культуры, порожденный ею, гомоморфный ей и семантически от нее зависимый. В самом деле, значительная часть сказанного выше об интеллигентском дискурсе могло бы быть сказано (и говорилось реально) о самой русской культуре. Вся интеллигентская проблематика, вся полемика между интеллигенцией и адептами «Русской Идеи» есть вариант извечной в русской культуре тяжбы «новизны» со «стариной», причем «старина» как правило моложе «новизны» и формируется в противовес последней (Лот.ман, Успенский 1977). Внутренняя антитетичность русской культуры, ее эсхатологическая ориентированность и т. п. в интеллигентском дискурсе находят лишь свое крайнее выражение. Интеллигентский дискурс есть функция русской культуры, а сама интеллигенция - голос этого дискурса, и она будет существовать до тех пор, пока такая потребность в самовыражении в русской культуре будет сохраняться, и отличаться от интеллектуальной элиты других народов в той же мере, в какой их культуры отличаются от русской.

149

Литература

Белый 1909 - Белый А. Правда о русской интеллигенции. По поводу сборника «Вехи» //Весы. 1909. № 5.

Бенвенист 1974 - Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.

Вехи — Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. М„ 1909 (Цит. по изданию: Вехи. Интеллигенция в России. Сборники статей 1909-1910. М„ 1991).

Волошин 1969 — Волошин М. Россия. Фрагменты неоконченной поэмы // Волошин М. Пути России. Изд. 2-е. Париж, 1969.

Герцен 1959 — Герцен А. И. Собрание сочинений в 30 томах. М., 1959. Т. 16.

Дойел 1980 — Дойел Л. Завещанное временем. Поиски памятников письменности. М.,1980.

Достоевский 1-30 — Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Л., 1972-1990 (в цитатах после номера тома через дефис указывается полутом).

Жолковский, Щеглов 1976 — Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Математика и искусство (поэтика выразительности). М., 1976.

Иванов-Разумник 1997 — Иванов-Разумник Р. И. История русской общественной мысли. Т. 1-2, СПб., 1906-1907 (цит. по изданию: Иванов-Разумник Р. И. История русской общественной мысли. В 3-х томах. М„ 1997).

Интеллигенция 1993 — Интеллигенция. Власть. Народ: Антология. М., 1993.

Кормер 1997 — Кормер В. Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура. М..1997.

Лотман. Успенский 1975 — Лотман Ю., Успенский Б. Споры о языке в начале XIX в. как факт русской культуры («Происшествие в царстве теней, или Судьбина российского языка» — неизвестное сочинение Семена Боброва) // Труды по русской и славянской филологии. Тарту, 1975. Вып. XXII.

Лотман, Успенский 1977 - Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) //Труды по русской и славянской филологии. Тарту, 1977. Вып. XXVIII.

Мандельштам 1990 — Мандельштам О. Э. Сочинения в 2-х томах. М., 1990. Т. 2.

Михайловский 1909 — Михайловский Н. К. Полное собрание сочинений. Изд. 4-е, СПб., 1909. Т. 4.

Морсон 1992 — Морсон Г. С. Бахтин и наше настоящее // Бахтинский сборник II. Бахтин между Россией и Западом. М., 1992 (на титуле - 1991).

Овсянико-Куликовский 1910 — Овсянико-Куликовский Д. Н. История русской интеллигенции. СПб., 1910-1911. Т. 1.

Оксман 1958 — Оксман Ю. Летопись жизни и творчества В. Г. Белинского. М.. 1958.

Соколов 1984 - Соколов Н. В. Отщепенцы // Шестидесятники. М„ 1984.

Солженицын 1974 — Солженицын А. И. Образованщина // Солженицын А. И. Публицистика в 3-х томах. Ярославль, 1995. Т. 1.

Степун 1993 — Степун Ф. А. Пролетарская революция и революционный орден русской интеллигенции //Интеллигенция. Власть. Народ: Антология. М., 1993.

Столыпин 1909 — Столыпин А. Интеллигенты об интеллигентах //Новое время. 23 апреля 1909.

Тороп 1997 — Тороп П. Достоевский: история и идеология. Тарту, 1997.

Тургенев 1982 - Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. М., 1982. Т.10.

Федотов 1991 - Федотов Г. П. Трагедия интеллигенции //Федотов Г. П. Судьба и грехи России. Избранные статьи по философии русской истории и культуры. СПб., 1991. Т. I.

Чаадаев 1989 - Чаадаев П. Я. Статьи и письма. М., 1989.

Шестидесятники 1984 - Шестидесятники. Сб. / Сост. Ф. Ф, Кузнецов, примеч. В. С. Лысенко. М., 1984.

Штурман 1993 - Штурман Д. О вождях Российского коммунизма. Париж-Москва, 1993. Кн. II. (Исследования по новейшей Русской истории. Под общей ред . А . И . Солженицына ].

Рареrnо 1988 – Paperno I. Chernyshevsky and the Age of Realism. A Study in the Semiotics of Behavior. 1988.

http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/uspen/12.php
Tags: Лотман М., библиография, статьи об интеллигенции
Subscribe

  • День открытых дверей ВШТ МГУ

    В воскресенье 17 апреля 2011 года состоится День открытых дверей Высшей школы (факультета) телевидения МГУ. Вход свободный. Начиная с 12 часов…

  • (no subject)

    12 февраля Высшая школа телевидения МГУ проводит День открытых дверей. Цитирую объявление с сайта ВШТ: Мы покажем нашу телестудию и фотостудию,…

  • День открытых дверей в ВШТ МГУ

    Вниманию всех, кто хотел бы овладеть одной из телевизионных профессий, которым учат на первом и пока единственном в России факультете телевидения -…

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments