Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Categories:

Аркадий Соколов, Демифологизация русской интеллигенции - 2

(продолжение)

Нигилистический сериал открыл роман И. С. Тургенева «Отцы и дети» (1862). Этот роман задумывался как разоблачение грубого материалистического умонастроения разночинной молодежи, то есть как негативный миф-обличение. Поэтому Базарову был присвоен вовсе не комплиментарный ярлык — нигилист[24]. Однако вопреки намерениям автора литературный образ стал мифическим культурным героем, кумиром разночинной молодежи. Его кредо «Нигилист — это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает никакие принципы на веру, каким бы уважением не был окружен принцип», стало символом веры сотен студентов. Подобно своему герою, молодые нигилисты пренебрегали конструктивной работой: «…это уже не наше дело… Сперва надо место расчистить».

Мода на нигилизм быстро распро-ст-ранилась, чему способствовали статьи -Д. И. Писарева «Базаров» (1862) и «Реа-листы» (1864). Программу нигилизма -Д. И. Писарев выразил лаконично: «Что можно разбить, то и нужно разбивать; что выдержит удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть»[25].

Надо признать, что подлинным создателем апологетического нигилистического мифа был Н. Г. Чернышевский, хотя он не употреблял термин «нигилист». Он задумал свой роман «Что делать? Из рассказов о новых людях» (1863) как программу поведения и мышления «нового человека», учитывающую все — от общественных идеалов до деталей семейной жизни. Главными культурными ценностями провозглашались «свобода мысли», «разумный труд», «вера в науку как средство спасения и обновления русского народа». В отношениях с женщиной «новый человек» руководствовался «свободой сердца» и признанием права женщины на эмансипацию, независимость, образование и развитие. В качестве формы «разумного труда» предлагалась организация трудовых коммун. Подлинным мифическим богатырем был представлен Рахметов.

Несмотря на художественное несовершенство, схематизм и назидательность произведения Н. Г. Чернышевского, изложенная в нем программа «разумного» переустройства жизни захватила русскую интеллигентную молодежь. По словам А. И. Герцена, «русские люди, приезжавшие после 1862 года, почти все были из └Что делать?“ с прибавлением нескольких базаровских черт».

Нигилизм 60-х годов в значительной степени представлял собой молодежную моду. Типичное проявление моды — вызывающий внешний вид и поведенческий эпатаж. П. А. Кропоткин не без восхищения описывал этический кодекс нигилизма: «Прежде всего, нигилизм объявил войну так называемой условной лжи культурной жизни. Его отличительной чертой была абсолютная искренность… Он абсолютно отрицал те мелкие знаки внешней вежливости, которые оказываются так называемому слабому полу. Молодой человек, который пальцем не шевельнул бы, чтобы пододвинуть барышне чашку чая, охотно передавал девушке, приехавшей на курсы в Москву или Петербург, свой единственный урок и свой единственный заработок, причем говорил: └Нечего благодарить: мужчине легче найти работу, чем женщине, — это вовсе не рыцарство, а просто равенство“»[26].

Восхищаясь альтруистическим нигилизмом, не следует забывать о его разрушительных потенциях, которые обнаружились уже в 60-е годы. В 1862 году студент Московского университета Петр Зайчев-ский (1842–1896) написал «якобинскую» прокламацию «Молодая Россия», где призывал ради освобождения ограбленного, «всеми притесняемого и оскорбляемого народа» захватить Зимний дворец и перебить «живущих там». Угрозами взбалмошного двадцатилетнего юнца можно было бы пренебречь, но в 1869 году появляется террористическое подпольное общество, организованное Сергеем Нечаевым (1847–1882), фанатиком действительно не боящимся крови.

Апологетическому нигилистическому мифу, естественно, были противопоставлены разоблачительные антинигилистиче-ские мифы. Здесь первооткрывателями выступили А. Ф. Писемский — роман «Взбаламученное море» (1863) — и -Н. С. Лесков — роман «Некуда» (1864). Но главным разоблачителем нигилистиче-ского «бесовства», бесспорно, является Ф. М. Достоевский, в 1873 году опубликовавший роман «Бесы». Нечуждый революционных мечтаний в молодости, автор «Бесов» хорошо понимал психологию различных радикалов-интеллектуалов, их он и представил в своем романе-предупреждении. Главные «бесы», одержимые силами зла и насилия, — это идеолог смуты Шигалев — деспот, видящий гармонию «земного рая» в виде неогра-ниченной государственной власти, и Петруша Верховенский — циник, политический авантюрист, жаждущий власти и готовый для ее достижения на любую мерзость: убийство, провокацию, ложь, донос. Достоевский предупреждает, что «бесы» способны вызвать кровавую бойню, превратить Россию в арену для «дьяволова водевиля», а народ — в человеческое стадо, послушно следующее за коварными и корыстными вождями. После революции и гражданской войны пришлось признать пророческий дар Федора Михайловича.

Народнический сериал интеллигент-ской мифологии охватил 70-е годы XIX века, когда в качестве культурного героя прославлялся народник-разночинец, кредо веры которого выражает афоризм: «Все для народа, все в народ и все из народа. И ничего — вне народа» (М. А. Протопопов). Главным пророком и мифо-творцем народничества того времени был интеллигент-гуманист П. Л. Лавров, отставной полковник артиллерии и профессор Военной академии, автор знаменитых «Исторических писем», ставших подлинным философским евангелием русских народников в начале 70-х годов[27].

Главная отличительная черта мифологического народника — бескомпромиссный альтруизм. П. Л. Лавров писал: «Тот, кто по каким-то личным соображениям останавливается на половине пути, кто из-за прелестной головки вакханки, или из-за интересных наблюдений за инфузориями, или из-за захватывающей ссоры с соперником по литературе забыл о неимоверном количестве зла и невежества, с которыми должен бороться человек, тот может быть кем вам угодно — изящным художником, замечательным ученым, блестящим публицистом, — но он исключил себя из рядов сознательных работников для исторического прогресса»[28].

Гуманистический альтруизм не вытекал из рациональных соображений, его стимулировало эмоционально переживаемоемистическое чувство вины образованного человека перед обездоленным народом. «Каждое удобство жизни, которым я пользуюсь, — писал Лавров, — каждая мысль, которую я имел досуг приобрести или выработать, куплена кровью, страданиями или трудом миллионов… Я сниму с себя ответственность за кровавую цену своего развития, если я употреблю это самое развитие на то, чтобы уменьшить зло в настоящем и будущем» (с. 86). Чувство «виноватости» служило принципом отграничения субкультуры народников от среды «ликующих, праздноболтающих». Мистическая природа этого покаяния и истово религиозного служения народу обусловлены обожествлением народа (народопоклонством). Народник чувствовал себя перед ликом народа в положении грешника перед ликом Божества, а «хождение в народ» очень напоминает хож-дение к святым местам верующих паломников.

Террористический сериал является продолжением предыдущих мифологических серий и преемственно связан с ними, но он имеет тональность не смиренного покаяния перед народом, а беспощадной мести угнетателям народа. Один из зачинателей русского терроризма С. М. Степняк-Кравчинский обрисовал нового мифического героя не без поэтического вдохновения: «На горизонте обрисовалась сумрачная фигура, озаренная точно адским пламенем, которая с гордо поднятым челом и взором, дышавшим вызовом и местью, стала пролагать свой путь среди устрашенной толпы, чтобы вступить твердым шагом на арену истории. То был террорист… Он прекрасен, грозен, неотразимо обаятелен, так как соединяет в себе оба высочайших типа человеческого величия: мученика и героя… Одинокий, без имени, без средств, он взял на себя защиту оскорбленного, униженного народа. Он вызвал на смертный бой могущественнейшего императора в мире и целые годы выдерживал натиск всех его громадных сил»[29]. Образ народного заступника и мстителя незаметно перерастал в образ всемогущего «сверхчеловека», владеющего жизнью и смертью обычных людей.

Создателем ужасного мифа о про-фессиональном революционере является С. Г. Нечаев — автор «Катехизиса революционера» (возможно, этот «катехизис» редактировал М. А. Бакунин). Это бесчеловечный документ, который требовал: «У революционера нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единым исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией. Революционер презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит нынешнюю общественную нравственность, все чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела»[30].

Революционное поколение отличает исключительный взлет духовной энергии. Н. А. Бердяев вспоминал: «Только жившие в то время знают, какой творческий подъем был у нас пережит, какое влияние духа охватило русские души… Много дарований было дано русским людям начала века»[31]. Высокая креативность интеллигенции Серебряного века проявилась не только в литературно-художественном и философском творчестве, но и в мифотворчестве. Мифотворчество признавалось необходимым звеном поэтики символизма. Миф относится к символу, по словам Вяч. Иванова, как дуб к желудю, а художник-символист — творец не какой-нибудь, а мифологической реальности, которая прекраснее чувственно воспринимаемого мира. Возможны два спасителя страдающего человечества, два мифологических героя: во-первых, конечно, Бог, добрый, мудрый и всемогущий; во-вторых, бесстрашный революционер — рыцарь Добра и Справедливости. Соответственно мифологию революционного поколения обогатили богоискательские и радикально-революционные героические мифы.

Богоискательство стало характерной чертой Серебряного века. Оно по сути своей представляет собой поиск такой сверхъестественной силы, в которую мог бы поверить интеллигентный человек. Религиозную потребность рождало ощущение «излома веков», исторического перелома, рождения новой культуры, наступления революционных изменений. Выбор путей богоискательства был довольно велик. Вяч. Иванов в своем «дионисийском христианстве» предлагал соединить религию «Святого Духа» (христианства) и «святой плоти» (язычества); «неохристианин», «мистический революционер» Дмитрий Мережковский жаждал царства Третьего завета, когда Церковь станет небесно-земной и плотско-духовной, Логос соединится с Космосом, появятся «святая плоть», «святой пол», «святая Земля»; идеи «Человекобожества» прельщали Валерия Брюсова и Константина Бальмонта. Многих привлекали спиритизм, теософия, антропософия; кто-то прислушивался к этической проповеди Льва Толстого. Особенно популярным было обращение к русскому простонародному сектантству, поскольку оно казалось утонченным интеллектуалам воплощением мистической народной души и обещало возврат к жизни естественной, добродетельной, как добра сама природа.

В 1901 году интеллигенты-богоискатели (Д. Мережковский, З. Гиппиус, В. Розанов) предложили Русской Православной Церкви начать прямой и откровенный диалог по проблемам интеллигенции и культуры, религии и исторических судеб -России. В течение 1901–1903 годов продолжались «Религиозно-философские собрания», но единственным их памят-ником оказались весьма интересные «Записки»[32].

Мифология Подпольной России пережила подъем в начале ХХ века, когда боевая организация эсеров развернула настоящую охоту на царских сановников. Благодаря литературе в общественном сознании складывался мифологический образ Подпольной России, населенной мужественными, свободолюбивыми, великодушными людьми. Мифология давала Подпольной России этическую санкцию на насилия и убийства, осуждаемые христианской моралью. Любимыми героями молодежи стали Рахметов, Овод, Базаров. Делала свое дело нелегальная литература (роман С. М. Степняка-Кравчинского «Андрей Кожухов»); было очень популярно тургеневское стихотворение в прозе «Порог». Либеральное общество одобряло эсеров-террористов, потому что нарисованный литературой образ интеллигента-боевика — это образ героя-жертвы, и самопожертвование оправдывало в глазах общества нарушение заповеди «не убий».

Годы первой русской революции — 1905–1907 — стали апогеем популярности бесстрашных террористов. Затем пришла послереволюционная пессимистическая эпоха разочарования в прежних героях, которую сами современники назвалибезвременьем. Вместо героя-жертвы на пьедестал был возведен презирающий политику индивидуалист-эгоист, живущий ради собственного наслаждения. Образ нового героя обнаружился в романе М. Арцыбашева «Санин», ставшим бестселлером в 1909–1910 годах. «Я живу и хочу, чтобы жизнь для меня не была мучением… Для этого надо прежде всего удовлетворять свои естественные желания» — эти слова Санина прозвучали как божественное откровение для дезориентированной толпы. Цинику Санину стали подражать так же, как подражали нигилисту Базарову.

Сильнейший удар по апологетической народническо-террористической мифологии нанес сборник статей о русской интеллигенции, названный «Вехи» (1909). Авторами сборника были авторитетные лидеры интеллектуальной элиты Серебряного века, которые прошли школу «легального» и нелегального марксизма, революционных и литературных кружков, научных и публицистических баталий, религиозно-философских раздумий и в конце концов перестали считать себя русскими интеллигентами, приняв, возможно, неумышленно, позу судей над интеллигенцией. В качестве главного обвиняемого выступал ни-гилист-революционер, воспитанник субкультурной мифологии «Народной воли» и «Подпольной России». Строгие судьи не пожалели черной краски на портрет интеллигента-трикстера, приписав ему следующие черты:

Фанатичность, состоящая в безусловной преданности делу служения народу, в принципиальности, доходящей до догматизма. С. Л. Франк описал это качество так: «Символ веры русского интеллигента есть благо народа, удовлетворение нужд └большинства“. Служение этой цели есть для него высшая и вообще единственная обязанность человека, а что сверх того — то от лукавого».

Партийность — следование не лич-ным пристрастиям, а партийным решениям, подчинение своей воли воле партии. Либеральные «веховцы» в один голос предъявляют интеллигенции претензии в культурной ограниченности, «революционном верхоглядстве», пренебрежении -истиной ради партийных интересов.

Оппозиционность, состоящая в «отщепенстве, отчуждении от государства -и враждебности ему» (П. Б. Струве). Оппозиционность перерастает в беспочвенность (безродность) — отрыв от национальных традиций, осуждение отсталости и обскурантизма православия, утверждение позитивизма, космополитизма и атеизма.

Деспотичность и насилие по принципу «цель оправдывает средства». Беззаветно преданный своему делу интеллигент, по словам С. Л. Франка, действует с «аскетической суровостью к себе и другим, с фанатической ненавистью к врагам и инакомыслящим, с сектантским изуверством и безграничным деспотизмом, питаемым сознанием своей непогрешимости».

Альтруистическая этика — руководство во всех делах «сердцем и совестью», а не рациональным «интеллектусом», личной выгодой или общепринятыми правилами и образцами. О донкихотстве русской интеллигенции писал в «Вехах» С. Н. Булгаков: «Неотмирность, эсхатологическая мечта о Граде Божьем, о грядущем царстве правды (под разными социалистическими псевдонимами) и затем стремление к спасению человечества, если не от греха, то от страданий, составляют, как известно, неизменные и отличительные особенности русской интеллигентности».

Мужество и сила духа, позволяющие противостоять репрессиям власти и разлагающему воздействию окружающего мещанства; отсюда — ореол самоотверженных героев, подвижников, святых мучеников.

Перед изумленным культурным обществом предстал несгибаемый и дисциплинированный политический фанатик, безжалостно сокрушающий родную отечественную культуру во имя принципа партийности и донкихотского альтруизма. Этому фанатику «чуждо и отчасти даже враждебно понятие культуры в точном и строгом смысле слова, которое уже органически укоренилось в сознании образованного европейца» (С. Л. Франк). В обнародованном обвинительном заключении собраны непривлекательные черты нигилистов, народовольцев, боевиков-террористов, большевиков-ленинцев, якобы представляющие собой социальный феномен, именуемый «русская интеллигенция».

Героическое поколение советской интеллигенции существенно отличается от предыдущих поколений тем, что его самоопределение не формировалось в результате естественной смены поколений, а искусственно выращивалось господствующей большевистской субкультурой по своему образу и подобию. Большевизм невозможно исключить из истории русской интеллигенции, поскольку он (соглашусь с Н. А. Бердяевым) представляет собой «апогей русского интеллигентского нигилизма»[33] и не случайно окружен богатым мифологическим ореолом.

Если обратиться к солидной аналитической антологии, где собраны многочисленные высказывания известных деятелей отечественной культуры и истории о революции и большевизме[34], то можно обнаружить огромную коллекцию убийственно негативных высказываний, часто забрызганных злобой и ненавистью. Например: «Большевизм — рецидив первобытного каннибализма и звериных нравов» (А. С. Изгоев. 1918); «апогей бестиализации обезбоженного человека» -(Г. П. Федотов. 1933); «культура тоталитарной злобы» (Г. П. Федотов. 1938). Еще более хлестко клей-мят большевиков демократы-диссиденты: В. Аксючиц считает, что «коммунизм — мечтательная идиотия, форма бреда инициативных профанов» (1995); ему вторит В. Буковский: «коммунистическая идеология глубоко параноидальна» (1996). Здесь спорить не о чем. Если большевизм — коллективное безумие, национальная патология, то им должна заниматься медицина, а русские интеллигентские традиции тут ни при чем.

Столь же неплодотворно сведение сущности большевизма к сатанинству, лжерелигии: «Большевизм — религиозное утверждение западноевропейской атеистической цивилизации, то есть типичный и в точном смысле этого слова сатанин-ский антитеизм» (Ф. А. Степун. 1931); «Коммунизм — атеистическая религия ненависти: религиозный фанатизм свержения богов» (Б. П. Вышеславцев. 1952). Вне научной полемики лежат обвинения большевизма в прислужничестве мировому еврейству и геноциде русского народа ради «торжества иудаизма» вроде: «Рабоче-крестьянская социалистическая республика — это только ширма, за которой скрывается торжествующий над русским народом иудаизм» (В. Владимиров. 1920).

Более наукообразными выглядят рассуждения о происхождении, о «корнях» большевизма. Здесь мнения разделились. Одни мыслители утверждают, что большевизм — зараза, занесенная с Запада: «Большевизм — апогей европеизации, ведущий к стихийной варваризации» (П. Савицкий. 1922); «Большевизм произошел из радикального западничества, явления типично русского и Западу неизвестного» (Ф. А. Степун. 1927). Другие считают, что большевизм имеет азиатские или древнерусские корни: «Большевизм — это вполне восточное, азиатское явление, в нем нет ничего западного» (Н. А. Бердяев. 1917); «Дух большевизма — дух Стеньки Разина, средневековой докапиталистической голытьбы» (А. Н. Потресов. 1931).

Сказанного достаточно, чтобы охарактеризовать негативный, «сатанинский» антибольшевистский миф. Разумеется, его уравновешивала апологетическая мифология, создание которой было главной задачей идеологической работы партийных органов, направлявших деятельность советской творческой интеллигенции. Большевистское мифотворчество велось в двух направлениях: во-первых, прославление непобедимого большевика-ленинца — главного культурного героя советской мифологии; во-вторых, осуждение «гнилой интеллигенции», выступающей в качестве презренного трикстера.

Героическая мифология была неотъемлемой составляющей советского образа жизни и незаменимым средством ком-мунистического воспитания молодежи. «Культурными героями» советской мифологии были изначально красногвардейцы (вспомним поэму А. Блока «Двенадцать», написанную в начале 1918 года), несгибаемые большевики («Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей», — писал Н. Тихонов), потом комсомольцы (не одно поколение вдохновлялось образом Павки Корчагина), пионеры (Павлик Морозов, Тимур и его команда), полярники, летчики, стахановцы, герои Великой Отечественной войны… невозможно всех перечислить. Самыми главными героями были, конечно, Ленин и Сталин, а также их соратники, помощники, ученики.

Советские мифотворцы никогда не возносили на героический пьедестал людей, могущих служить примером интеллигентности, совестливости, альтруизма. Интеллигенту отводилась роль карьериста, предателя, лицемера; острословы пустили в оборот клички «интеллипупция» и «интеллягушка»[35]. Для дискредитации бывших коллег были мобилизованы пролетарствующие публицисты. Например, М. Ю. Левидов, литературный и театральный критик, писал: «Уже исчезло из обихода молодого поколения это проклятое слово └интеллигент“, это бескостное, мяклое, унылое, мокрокурицыное слово, подобного которому не найти ни в одном человеческом языке. Через двадцать–тридцать лет исчезнет племя интеллигентов с земли русской. Достойный путь для интеллигента — покончить с собой; недостойный путь — эмиграция; но самый отвратительный интеллигент — тот, который остался жить в Советской России»[36]. Можно сказать, что в советской мифологии 20–30-х годов «большевик» и «интеллигент» были антиподами, даже антагонистами, подобно «пролетарию» и «буржую».

Видное место в советской мифологии принадлежит мифу о простом советском человеке — homo soveticus. В изданной массовым тиражом книге утверждается, что Советский Союз стал родиной «нового, высшего типа человека разумного — хомо советикус»[37]. Перечислены отличительные черты хомо советикус: «Первым важнейшим качеством советского человека следует назвать его коммунистическую идейность, партийность… Независимо от того, является ли он членом КПСС или нет, партийность его проявляется во всем мироощущении, в ясном видении идеала и беззаветном служении ему». Отмечается трудолюбие советского человека: он относится к труду как к главному в жизни; коллективизм — «это человек коллектива»; советский патриотизм — «человек, беспредельно преданный социалистиче-ской многонациональной отчизне», и интер-национализм (с. 4–5). Решительно отвер-гается христианский гуманизм, и утверждается гуманизм социалистический, суть которого формулируется так: «Любовь к людям и ненависть к врагам человечности — это две диалектически взаимосвязанные стороны социалистического гума-низма»[38].

(продолжение следует)

Tags: Соколов А., статьи об интеллигенции
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment