Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Categories:

Е.Едлицкий, Проблемы с интеллигенцией

ПРОБЛЕМЫ С ИНТЕЛЛИГЕНЦИЕЙ
Интеллигентский минимум


Ежи Едлицкий

(Журнал "Новая Польша", 2009, №10(112), с. 34-41)


1. Проблемы с дефиницией

Почти в каждом польском тексте на тему интеллигенции — историческом или публицистическом — можно сразу встретить замечания, что этот термин неоднозначен и необходимо условиться, в каком смысле его употреблять. Замечание верное, хотя и банальное. Дело в том, что неоднозначен и не слишком четок, пожалуй, весь понятийный аппарат, которым пользуется социальный историк, а в особенности собирательные названия — во всяком случае, по отношению к современному обществу.

Если взять для примера понятие «шляхта», то оно утратило выраженные контуры по мере распада сословного общества. В литературе XIX века слово «шляхтич» могло обозначать: 1) помещика, 2) потомка дворянских родов, 3) так называемого имматрикулированного шляхтича, т.е. вписанного в реестры, которые вели геральдические управления на основании российского или австрийского законодательства, 4) человека, сохраняющего старинные патриархальные шляхетские обычаи. Можно было быть шляхтичем в одном из этих значений, но не относиться к шляхте в соответствии с другим. Несмотря на это, название повсеместно использовалось, а в каком значении оно употреблялось, зависело от контекста. Аналогично, например, слово «еврей» утрачивало свою однозначность, из которой произрастали генеалогические, религиозные и национальные коннотации.

Так происходит потому, что общественные классы и этнические группы в современном обществе не обладают кастовым характером, их границы не только проницаемы, но и утрачивают свой некогда четкий контур. Соответственно и их названия теряют определенность, содержание их расщепляется, и область значения становится всё обширнее. Историк может, правда, использовать альтернативные категории, избранные и определяемые им самим или даже им придуманные, но тогда ему придется пользоваться языком искусственным, со сниженной коммуникативностью, не зафиксированным в словарях. Представляется, что такой путь не ведет к научному успеху; мы тоже его не рекомендуем (в данной статье я несколько раз использую местоимение «мы», имея в виду авторов «Истории польской интеллигенции до 1918 года»). Исследователь должен идти следом за исторически сформировавшимся понятием, наблюдая его метаморфозы и трансформации. Мы старались придерживаться этого правила в «Истории интеллигенции», что, однако, не избавило нас, да и не могло избавить, от проблем с дефинициями.

Самое раннее польское определение интеллигенции и одновременно вообще первое известное высказывание, включающее этот термин, относится к 1844 г. и содержится в работе Кароля Либельта — философа, учившегося в Берлине, а затем осевшего в познанской провинции. Именно Либельт, под влиянием гегелевской школы, определил, что интеллигенцию составляют «все те, кто прилежно и не замыкаясь лишь в своей специальности, приобрели высшее образование и стоят во главе народа как ученые, чиновники, учителя, священнослужители, промышленники — все те, кто возглавляет нацию в силу своей высокой просвещенности».

Как легко заметить, эта дефиниция объединяет в себе критерии образования, профессии и словно бы определенное ими стремление к национальному водительству.

Такое объединение не могло не стать источником различных противоречий, дающих о себе знать по сей день. Очень многие люди начали воспринимать интеллигенцию как эталонную моральную элиту общества, лишенного права публично выражать свои убеждения, а следовательно, отнесение к интеллигенции могло ощущаться как своего рода посвящение в духе высокого романтизма. Так и писал в 1861 г. автор программной статьи в львовском журнале: «От своих членов, которых можно было бы назвать интеллигенцией, общество требует понимания национальной идеи, любви к ней, работы и самоотдачи во имя нее — словом, требует любви к отечеству (...). В польском понимании интеллигентность — это необозримая духовная широта (...), никак не исчерпываемая одной лишь профессиональной сферой».

Подобная экзальтация была понятна в год патриотических манифестаций, в которых в одной лишь Варшаве участвовали сотни людей. Движением же, которое выросло из них, чтобы привести к трагическому восстанию 1863 г., действительно руководила молодая интеллигенция. С того времени в польском дискурсе подразумевается, что интеллигенция должна характеризоваться, словно бы «по определению», убеждением, что образованность обязана сопрягаться с долгом служить нации и обществу, и это стало под пером многих авторов совершенно непреложным требованием, которое и сегодня еще встречается в своей императивной форме. Как известно, в русской мысли, которая приняла понятие «интеллигенция» на четверть века позже польской, оно еще более выразительно связано с ценностями служения народу и социальному прогрессу.

Авторы «Истории польской интеллигенции», однако, совершенно определенно приняли, что вдохновляющим интеллигенцию идеалам, ее этике, «миссии» или «водительству» следует, разумеется, уделить большое внимание, но нельзя принять их как компонент дефиниции, ибо это привело бы к идеализации собирательного образа. Более того, убеждения и идеалы сами остаются чертами слишком часто трудноуловимыми и спорными, чтобы использовать их как критерий для отнесения индивидуумов и групп к исследуемому нами общественному классу. В качестве рабочей дефиниции для этого класса мы приняли, что его составляют люди, которые получили образование, дающее возможность профессионально заниматься тем, что в данную эпоху считается умственным трудом.

Такое упрощенное исходное определение все же не устраняет проблему, так как историк постоянно имеет дело с пограничными ситуациями и случаями. Что делать, например, с духовенством — считать его частью интеллигенции или нет? Мы сочли, что сам по себе иерархически организованный клир — это предмет истории католической Церкви, а священники, исполняющие профессиональные функции учителей светских школ, ученых или публицистов, не могут, понятно, остаться забытыми историком интеллигенции.

Мы в целом не формализовали критерий образования, который изменчив, зависит от времени, от профессии и от законодательства. С одной стороны, существуют профессии и должности, которыми, по действующим правовым нормам, должны заниматься лица с университетским дипломом. С другой же стороны, нельзя недооценивать то, что учителя начальных школ, канцеляристы-переписчики или частные ходатаи, не имевшие подчас даже гимназического образования, выполняли работу, отличающую их от городского плебса.

Когда мы исследуем находящееся в постоянном движении общество, члены которого перемещаются то вверх, то вниз по лестнице социального престижа, мы всё время сталкиваемся с пограничными случаями и категориями — и этим не следует пренебрегать. Разумеется, принятие заведомо широкой и нестрогой дефиниции, которая и не может быть иной, делает невозможным создание цельного образа польской интеллигенции.

И очень хорошо! Историк будет говорить о ее подгруппах (по образованию, заработку, имущественному, профессиональному, социальному положению, по ее — что, возможно, самое главное — взглядам на окружающий мир), о дифференциации, о конфликтах — вот наше ремесло. Мы не стремимся нарисовать какой-то единообразный групповой портрет образованного класса, подобно тому, как не верим в реальное существование особых национальных характеров.

В силу специфики своих исследований историк уделяет больше внимания и места людям, которые с какой-либо точки зрения выделились и вписали свое имя в биографические словари. Но выделились среди кого? Форма общественного бытия интеллигенции — это среда, как у шляхты — соседство, а у крестьянства — деревня или приход. Интеллигенция, где бы она ни оказалась хотя бы в небольшом числе, создает среду: локальную, профессиональную или академическую, — то есть товарищескую среду по собственному выбору.

Поэтому история интеллигенции, как мы ее понимаем, — это история средовых групп и связей между ними, а значит, контактов и конвенций, более широких, чем локальные и профессиональные. Эти контакты поверх групповых границ для XIX века можно проследить по эпистолярному наследию, чрезвычайно богатому количественно и содержательно. Грамотный класс много и охотно писал о своих потребностях, интересах и заботах, и эта переписка создает густую сеть конвенций, инфраструктуру национальной культуры разделенной страны. Она формирует польскую интеллигенцию как класс людей, которые свои профессиональные обязанности, обеспечивающие их материальные и общественные позиции, старались сопрягать — разумеется, не все и не всегда — с общественным долгом, по-разному, однако, понимаемым и по-разному исполняемым.

2. Проблемы с географией

Является ли интеллигенция неким географическим феноменом, классом исключительно польским, или русским, или восточноевропейским? Если поставить такой вопрос, то в чем он, собственно? Не в том, разумеется, что еще где-то тоже были и трудились учителя, чиновники, врачи или инженеры. Вопрос в том, осознавала ли интеллигенция (и где это имело место) самое себя как отдельный умственный класс, как специфичную общественную формацию с какими-то особенными свойствами.

Не вдаваясь здесь в глубокие международные сравнения (это предмет отдельного разговора), можно отметить, что с XIX века интеллигенция в принципе существовала под различными названиями везде, но в тем большей мере становилась самостоятельным классом — 1) чем дольше длилось доминирование в обществе постфеодального привилегированного класса и 2) чем слабее было третье сословие и его притягательная сила. Интеллигенция, как правило безотносительно к своему происхождению, должна была отличать себя от аристократии, выдвигая иную систему ценностей, в которой не благородные предки и родовое поместье, но образование и личные заслуги перед страной определяли общественное положение человека. Эта тихая борьба за первенство могла быть успешной, по мере того как помещики-землевладельцы утрачивали прочные некогда политические и экономические позиции. С другой стороны, в западных странах профессора, адвокаты, врачи или архитекторы (professionals)по своим запросам и образу жизни не слишком отличались от зажиточных горожан, становясь интегральной частью мещанства, даже при терминологическом обособлении, как в случае Bild ungsburgertum. Иначе было в странах Восточной Европы, где мещанство, по преимуществу мелкие купцы и ремесленники, были диффузным провинциальным классом с невысокими запросами, а немногочисленная буржуазия, связанная с крупными промышленными предприятиями и железными дорогами, состояла главным образом из разбогатевших немцев и евреев, которые лишь во втором или третьем, но уже, как правило, образованном и ассимилированном поколении находили общий язык с интеллигенцией, например польской, хотя не обязательно признавались ею своими.

Одним словом, интеллигенция выделялась в самостоятельный общественный класс прежде всего в странах, где капитализм еще не перепахал цивилизационный пейзаж и не преобразил традиционную социальную структуру. Однако наряду с дворянством и мещанством третьей точкой отсчета для самоопределения интеллигенции было государство. Там, где городское частное хозяйство было слаборазвитым, а рынок квалифицированных услуг (например, медицинских или юридических) оставался узким, государство по необходимости было первым работодателем интеллигенции, занимавшей должности в учреждениях, школах, судах, государственных банках и иных гражданских и военных институтах. Одновременно это же государство рассматривалось, например, в Польше как чужое и захватническое или, как в России, как консервативный институт социального угнетения. Интеллигенция поэтому развивалась как класс с хроническим раздвоением лояльности: правительственная служба кормила, но одновременно интеллигенция ненавидела царское правительство (а также прусское, австрийское или, на Балканах, турецкое) и мечтала о его свержении. И наоборот: правительство, как правило, интеллигенции не доверяло (и справедливо), а вместе с тем не могло без нее обойтись.

Таким образом, в государствах с деспотическим правлением и отсутствием гражданских свобод вызревающая интеллигенция поддерживала структуры власти и одновременно подрывала их. Этот конфликт лояльности по-разному проявлялся в индивидуальных биографиях, а с еще большей силой заявил о себе в коммунистических государствах ХХ века.

Кроме того, повсюду, где зарождающееся национальное движение было направлено на создание новых государств и разрушение устоявшегося европейского порядка, интеллигенция создавала объединяющую символику и исторические легенды движений, их манифесты, воззвания и мемориалы, а также национальные средства массового народного образования. Польша до 1914 г. — прекрасный пример подобной инициативной роли образованного класса, как, впрочем, и Сербия, Италия или Ирландия. Проблему с географией удается преодолеть не с помощью разграничения, но посредством стадиальности. Чем менее было развито частнокапиталистическое хозяйство и чем слабее гражданское общество и хуже условия его самоорганизации, чем больше было значение власти как арбитра и надзирателя над обществом, чем сильнее были национальные конфликты внутри имперских государств, — тем больше была неформальная роль интеллигенции как единственного класса, способного артикулировать общественные и национальные потребности и интересы.

Таким образом, в XIX веке питомником интеллигенции, хотя и не единственной ее обителью, была Восточная Европа вместе с Россией, а также средиземноморская Европа, а в следующем столетии — освобождающиеся от своих «попечителей» зависимые и колониальные страны, в которых малочисленная и изолированная интеллигенция, обычно получившая образование в лучших европейских университетах, становилась во главе освободительных движений.

(продолжение следует)

Tags: Едлицкий, Либельт, Польша, определения, польская интеллигенция, статьи об интеллигенции
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments