Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Categories:

Е.Едлицкий, Проблемы с интеллигенцией - 2

(продолжение)

3. Проблемы с оценкой польской интеллигенции

Во второй половине XIX века самооценка молодой интеллигенции, открывшей самое себя как новый, отдельный сегмент общества, была в целом неплохой. Интеллигенция отдавала себе отчет в том, что отсутствие высших учебных заведений в стране ограничивает ее квалификацию и культурные запросы. Тем не менее новая, интеллигенцией же сформированная, иерархия ценностей не давала впасть в уныние. Это проявилось в событиях 1848 г., особенно в Галиции, где журналисты, литераторы и адвокаты оказались на передней линии борьбы за политические свободы и национальную автономию.

Патриотические манифестации в Варшаве, в других городах Царства Польского и в Литве породили у интеллигенции иллюзию, что за ней идет городское население, а возможно, пойдет и сельское. Упомянутая выше идея служения и национального водительства стала теперь определяющей в понимании интеллигенцией собственной исторической роли. Поэтому трагическая развязка (ее легко было предвидеть) восстания 1863 г. против царизма — восстания, подготовка которого, как и руководство и весь его ход (кроме военных действий), были непосредственным делом интеллигенции, — лишь поставила под сомнение эти представления, но не разрушила их.

Позитивизм 1870-х был чисто интеллигентской умственной конструкцией, бросавшей вызов все еще доминировавшему шляхетскому консерватизму. Идею общественного долга и национального служения образованных людей позитивисты очистили от искуса вооруженной борьбы, но от этой идеи не отказались — напротив, максимально заострили. Их печатный орган («Пшеглёнд тыгоднёвый») возвещал в 1880 г.: «Интеллигенция играет решающую роль в судьбах нации, а поскольку интеллигенция должна обладать самосознанием как первым условием своего бытия, то она сама определяет свои задачи и будущее общества и на ней лежит ответственность за все результаты общественной работы».

Варшавский либерализм формировался под надзором жесткой царской политической цензуры и потому должен был камуфлировать свои национально-освободительные устремления, но зато мог вполне легально провозглашать просветительскую и цивилизаторскую миссию по отношению к нации. Такие глашатаи легального либерализма, как идейный вождь позитивистов писатель и издатель Александр Свентоховский, видели немногочисленный образованный слой проводником интеллектуального и морального прогресса в отсталой периферийной стране. Один из них написал так: «Коль скоро интеллигенция должна думать за всё общество, она, конечно, должна стоять выше интересов отдельных слоев (...). Интеллигенция должна быть не только самой умной, но и лучшей частью общества. (...) Предназначение интеллигента — быть жрецом идеи». Позитивистские идеи объединил с жертвенным пафосом романтизма Стефан Жеромский, создавший в своих повестях и романах конца XIX века образы героических учительниц и врачей, готовых забыть всё личное, чтобы без остатка посвятить свою жизнь миссии просвещения темного простонародья и борьбе за человеческие условия жизни угнетенных классов.

Однако параллельно с идеализацией интеллигенции в польской публицистике было и другое течение: едкая сатира на такие упрощения. Консервативные писатели уже в середине XIX века, особенно в Галиции, высмеивали поэтов и журналистов, грезивших о каком-то национальном водительстве. Позднее, на закате века, критика интеллигенции исходила уже из ее собственных рядов, от авторов, которых никак не назовешь консерваторами. Отличался в таких колкостях ведущий писатель эпохи позитивизма Болеслав Прус, который, кроме романов, писал еженедельные газетные фельетоны, черпая материал из повседневной жизни. «Несомненная правда, — утверждал он в одном из них, — хотя и горькая, состоит в том, что интеллигенция не имеет никакой связи с крестьянином, не знает его, не видит и не влияет на него. Еврейский корчмарь и ростовщик, сутяга и даже разбойник (...) вызывает у крестьян больше доверия, чем интеллигенция, именующая себя руководителем общества».

В то же самое время варшавский еженедельник «Глос», основанный в 1886 г. и сам себя объявивший провозвестником «национальной цивилизации», бичевал профессиональную интеллигенцию как слой космополитов и снобов, которые в своем обезьяньем подражании Европе не исполняют обязанностей перед польской нацией. В том же направлении шла критика из лагеря национал-демократов. Один из их лидеров, Зигмунт Балицкий, писал даже, что значительная часть польской интеллигенции выродилась под гнетом, подвержена чуждым влияниям, «враждебным нашему обществу и его национальным целям»: интеллигенцию можно принять только при условии ее вовлеченности в программу подъема национального самосознания крестьян и признания безусловного приоритета польских интересов.

Левые были не более снисходительны. Социалисты конца XIX века, действовавшие (разумеется, нелегально) на захваченных русскими землях, от образованных людей требовали не столько профессиональной работы, сколько партийности и участия «пролетариев умственного труда» в революционной агитации.

Самым серьезным критиком был философ и писатель Станислав Бжозовский, прекрасно знавший направления европейской общественной мысли и находившийся под влиянием Жоржа Сореля. Бжозовский, сам типичный интеллигент, не принадлежал ни к одной партии, но, как многие другие, был потрясен проявившейся в 1905 г. общей силой рабочих забастовок и демонстраций в Царстве Польском и в России. На этом фоне польская интеллигенция, оторванная от промышленных предприятий, лишенная динамизма рабочего класса, показалась ему классом исторически бесплодным, неспособным сыграть значительную историческую роль. Бжозовский упрекал интеллигенцию в отсутствии серьезности и смелости убеждений, а единственным шансом для нее считал избавление от этих черт и «интеллигентности», что бы то ни означало.

Все эти критики и насмешники сами были образованными интеллигентами в полном смысле этого слова, поэтому можно сказать, что в них проявилась самокритичность их класса, который все еще не был уверен, удастся ли дорасти до своих высоких, не ограниченных профессией патриотических и общественных обязанностей, а потому часть интеллигенции (в том числе и в независимой Польше после 1918 г.) испытывала искушение поддержать радикальные движения — левые или правые, социалистические или националистические.

Из подобных высказываний можно составить толстую антологию. В 1945 г., на пороге так называемой Народной Польши, известный социолог профессор Юзеф Халасинский, связанный с крестьянским движением, спровоцировал шумную дискуссию в прессе своей лекцией «Социальная генеалогия польской интеллигенции», в которой охарактеризовал интеллигенцию как класс, унаследовавший дурные шляхетские замашки, сектантскую замкнутость в салонном интеллигентском гетто и безразличие к нуждам масс. Независимо от намерений автора, это направление критики в принципе соответствовало политике правящих коммунистов, которые прежнюю, довоенную интеллигенцию хотели либо привлечь на свою сторону, либо, если это не удастся, высмеять и отправить на обочину жизни как неизлечимо «реакционную». Талантливый поэт Константы Ильдефонс Галчинский в русле этой тенденции властей написал сатирическое стихотворение «Смерть интеллигента», в котором высмеивал гамлетовские терзания и настороженность по отношению к новому строю:

Простуженный. Аполитичный.
Измученный. Ностальгичный. (...)
Опоздал всюду. Нигде не к месту.

Ежи Гедройц, известный своей идейной борьбой с коммунизмом редактор парижской «Культуры», с диаметрально противоположных позиций польского политического спектра последовательно, особенно в многочисленных частных письмах, выражал свое разочарование позицией отечественной интеллигенции, которую он упрекал en bloc в трусости и оппортунизме. Один из его корреспондентов, Чеслав Милош, в то время профессор славистики в Калифорнийском университете, винил польскую интеллигенцию скорее в националистических склонностях и шаткости ее либеральных убеждений.

В каждом из этих явно противоречивых обвинений, несомненно, есть зерно правды. Дело, однако, в том, что в этой многократно осужденной и высмеянной интеллигенции слишком редко видели живых людей, с их характером и привязанностями, индивидуальными судьбами и опытом, занятых ежедневно, в условиях, не ими избранных, своей профессиональной работой, наукой и искусством. Чаще эти горькие упреки и насмешки адресовались какой-то абстрактной общности, какому-то братству или ордену, подчиненному единому уставу.

В публицистических баталиях, ведущихся уже полтора столетия, реже всего можно встретить предположение, что польская интеллигенция, как и любая другая, возможно, многоразлична и что в своих жизненных позициях, характерах, мнениях всегда была и остается глубоко разделенной. Разделенной по различным критериям: а) на левую, либеральную и правую; б) на глубоко верующую, конформистскую и живущую без веры; в) на антисемитскую, индифферентную в этом вопросе и антинационалистическую; г) на горячо поддерживающую авторитарные методы, пассивно-послушную и приспособленческую и на демонстративно противостоящую авторитаризму; д) на преуспевающую в любых условиях, скромно живущую или прозябающую на обочине общественной и хозяйственной жизни — и т.д.

Склонность публицистов, а случается, и ученых, к поспешным обобщениям и коллективным характеристикам кажется непреодолимой, а споры критиков интеллигенции с ее апологетами (немногочисленными), споры гонителей с моралистами возобновляются по сей день.

Не дело историка примирять между собою эти суждения, он будет лишь стремиться описать условия жизни и работы, общественное положение различных профессиональных срезов интеллигенции — и именно так прийти к тому, какие в каждом рождались чаяния, модели поведения, идейные представления, а также предубеждения и фобии, понять, как интеллигенция, удивительным подчас образом, пережила все катаклизмы ХХ века. Вместе с тем историк будет стараться показать, что, несмотря на всю ее разделенность и врожденные пороки, интеллигенция была носителем национальной культуры и исторического сознания и одновременно классом с наиболее европейским кругозором. Она никогда не имела общих убеждений, но имела общие проблемы и общую ответственность — и имеет до сих пор.

4. Проблемы с существованием

Тезис об исчезновении интеллигенции упорно повторяется в течение последних 20 лет. В СМИ кто-нибудь постоянно заявляет, что интеллигенция «сходит со сцены», — но что-то никак она не исчезает окончательно, и всегда что-то остается для следующего погребения. Могильщики не всегда принимают во внимание, что все традиционные общественные классы потихоньку исчезают. Исчезает крестьянство, которое в XIX и ХХ веке было самым многочисленным классом в Восточной Европе. Если осторожная крестьянская реформа межвоенного периода и радикальная реформа 1944-1945 годов имели целью разукрупнение собственности и наделение землей мелких хозяев, то сегодня направление ускоренной эволюции противоположное: гибнут малые и средние хозяйства, происходит концентрация земли и инвентаря в индустриализованных хозяйствах с большой территорией. Вслед за тем исчезает традиционная бытовая культура села, народное искусство и местный колорит провинции.

Исчезает также ремесленничество, исчезают целые группы профессий — кустарных и в сфере услуг, вместе с ритуалами цеховой культуры. Вместе с глубокой перестройкой отраслевой структуры промышленности и технологической модернизацией начинает сокращаться рабочий класс прежнего типа и стирается разница в подготовке и типе труда высококвалифицированного рабочего и техника: рабочие протесты в Польше после эпохи «Солидарности» чаще всего были попытками защитить последние бастионы государственной промышленности.

Вся модель социальной структуры изменяется на глазах: от классовой с относительно четкими контурами — к стратовому устройству без явных границ, что не означает, впрочем, исчезновения наследуемых обстоятельств: воспитания в зажиточном доме или в условиях бедности и социопатии.

Интеллигенция подвержена влиянию всеобщих процессов. Расслоение в ней присутствовало всегда, со значительной имущественной и социальной дифференциацией. Сегодня это расслоение еще заметнее — прежде всего в связи со взвинченными окладами членов правлений крупных банков, корпораций или СМИ. Ранее, однако, несмотря на эти диспропорции, интеллигенцию объединяла исключительность образования и возникавший на этом фоне особый тип «хорошего воспитания», стиль жизни, манера речи и определенного рода ощущение превосходства и элитарности. Эти довольно очевидные «знаки различия» столь же очевидно стираются по мере распространения среднего и высшего образования, в особенности ориентированного на практические профессии, когда одновременно ослабевает эффективность родительского культурного примера, а информатизация образа жизни посредством СМИ обретает неодолимую силу. Следовательно, теряется ощущение наличия общего кода интеллигенции, а значит, и принадлежности ее к одному классу, независимо от расслоения. С этой точки зрения приверженцы тезиса о современном исчезновении интеллигенции в чем-то правы, хотя некоторые из них привыкли высказывать свои убеждения с нескрываемым пренебрежением к скромным учительницам или библиотекаршам. Но могильщикам интеллигенции и того мало: в своих статьях и книгах они возвещают, что конституирующая роль интеллигенции, ее «миссия» если и не была всегда узурпацией, то сегодня определенно перестала быть общественно необходимой. Интеллигенцию должны заменить или уже заменяют эксперты.

«Миссия» — это понятие из романтического лексикона, сегодня малопригодного. Приверженцы тезиса об исчезновении сегодня даже утверждают, пусть не всегда expressis verbis, что избыточной ролью является участие в делах, касающихся общественного блага, а также гражданской самоорганизации. Не подлежит сомнению, что это были самые существенные задачи, решавшиеся прежде всего, хотя и не исключительно, интеллигенцией. Было совершенно естественно, что класс, представители которого обучались в своих учебных заведениях и в ходе профессиональной работы умению формулировать мысли, читать научные труды и эссе, писать и говорить, был больше других способен инициировать публичные дискуссии и общественные действия, создавать объединения или фонды.

Демократический строй и массовая культура, безусловно, расширили такую диспозицию, хотя трудно не заподозрить, что платой за это расширение стало снижение уровня. Безусловно, ни один социальный слой не имеет сегодня монополии на деятельность в публичной сфере, но связь активности с образованием не исчезла. Что, собственно, означает утверждение, что интеллигенцию заменят эксперты? Эксперты в чем? В обнаружении цивилизационных угроз, в заступничестве за униженных и оскорбленных, в защите принципов демократии, в инициировании политических дебатов, в публичном, при необходимости, протесте? В каждой из этих областей экспертиза может быть полезна, однако картина монополии экспертов и технократов — каждого в узкой сфере его специальности и полномочий — слишком напоминает «дивный новый мир».

Общие обязанности образованных людей и ранее в каждую эпоху формулировались и постулировались по-новому — в зависимости от типа государства, от цивилизационного уровня и от гражданских прав. Несомненно, сегодня эти обязанности в посткоммунистических странах понимаются иначе, чем раньше, в соответствии с ситуацией, а часто не понимаются вовсе. Все же можно питать надежду, что дело не дойдет до атрофии внепрофессиональной роли и ответственности образованных слоев, и потому стоит повторить, что неоднократно объявленные похороны интеллигенции кажутся, как минимум, преждевременными.

***

Содержащиеся в этой статье замечания (высказанные в Люблине в цикле открытых лекций Института истории Люблинского католического университета) — результат исследовательского и публицистического опыта сектора истории интеллигенции Института истории Польской Академии наук. Этим сектором, основанным Рышардом Чепулисом-Растенисом, профессор Ежи Едлицкий руководил в 1991-2005 годах, а плодом коллективного труда стали, в частности, сборник исследований исторической литературы на тему интеллигенции в нескольких европейских странах, а также ряд эссе руководителя и сотрудников сектора, а затем трехтомная «История польской интеллигенции до 1918 года» (Мацей Яновский «Рождение интеллигенции. 1750-1831»; Ежи Едлицкий «Порочный круг. 1832-1864»; Магдалена Мицинская «Интеллигенция на перепутье. 1864-1918», под общей редакцией Ежи Едлицкого. Варшава: Институт истории Польской академии наук — «Неритон», 2009). Этот труд отмечен Исторической премией «Политики» за 2009 г. в категории научных и научно-популярных работ.

http://a-pesni.org/zona/dissident/problemysint.htm
Tags: Едлицкий, Польша, польская интеллигенция, статьи об интеллигенции
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments