Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Из книги И.Шафаревича "Русофобия" - 2

стр.24
5. Современный вариант «малого народа»
Какие есть основания считать, что этот же феномен «Малого Народа» проявляется в
нашей стране? Прежде всего, конечно, та литература, которую мы разбираем. В ней
представлен весь стандартный комплекс представлений «Малого Народа»: вера в то, что
будущее народа можно, как механизм, свободно конструировать и перестраивать; в связи с
этим — презрительное отношение к истории «Большого Народа», вплоть до утверждения,
что еѐ вообще не было; требование заимствовать в будущем основные формы жизни со
стороны, а со своей исторической традицией порвать; разделение народа на «элиту» и
«инертную массу» и твѐрдая вера в право первой использовать вторую как материал для
исторического творчества; наконец, прямое отвращение к представителям «Большого
Народа», их психологическому складу. И эти черты выражены в современном нам «Малом
Народе» не менее ярко, чем в его предшествующих вариантах. Например, нигде раньше не
встречался такой яркий символ господства «Малого Народа» над «Большим Народом», как
модель оккупации, предложенная Яновым. А тонкий образ Померанца: «…место
интеллигенции всегда на полдороге… Духовно все современные интеллигенты
принадлежат диаспоре. Мы всюду не совсем чужие. Мы всюду не совсем свои», прекрасно
передаѐт мироощущение «людей без корней», составляющих «Малый Народ».
Часто изречения из литературы современного «Малого Народа» настолько совпадают с
мыслями их предшественников, что кажется, будто одни других цитируют. Особенно это
поражает при сопоставлении современного «Малого Народа» с его предшественником
100-120-летней давности, сложившимся внутри либерального, нигилистического,
террористского и революционного движения в нашей стране. Ведь это действительно
странно: в литературе современного «Малого Народа» можно встретить мысли — почти
цитаты из Зайцева, Чернышевского или Троцкого, хотя в то же время его представители
выступают как убеждѐнные западники-демократы, полностью отрицающие идеалы и
практику «революционного века» русской истории, относя всѐ это к традиции «русского
тоталитаризма».
Так, Зайцев и Шрагин, отделѐнные друг от друга веком, совершенно единодушно
признают, что в отношении всего народа рамки демократии «чересчур узки». «Рабство в
крови их», — говорит Зайцев, а Померанц повторяет: «холуйская смесь злобы, зависти и

стр.25
преклонения перед властью».
И если вдова поэта О. Мандельштама Н. Я. Мандельштам в своих воспоминаниях,
осуждая тех, кто уходит от борьбы за духовную свободу, писала: «Нельзя напиваться до
бесчувствия… Нельзя собирать иконы и мариновать капусту», а Троцкий (в «Литературе и
революции») называл крестьянских поэтов (Есенина, Клюева и др.) «мужиковствующими»,
говорил, что их национализм «примитивный и отдающий тараканами», то ведь в обоих
случаях выражается одно и то же настроение. Когда Померанц пишет:
«Интеллигенция есть мера общественных сил — прогрессивных, реакционных.
Противопоставленный интеллигенции, весь народ сливается в реакционную массу»,
то это почти повторение (интересно, сознательное или невольное?) положения
знаменитой Готской программы:
«По отношению к пролетариату все остальные классы сливаются в одну реакционную массу».
Очевидно, что здесь не только совпадение отдельных оборотов, мыслей. Ведь если
отжать основное ядро литературы современного «Малого Народа», попытаться свести еѐ
идеи к нескольким основным мыслям, то мы получим столь знакомую концепцию
«проклятого прошлого», России «тюрьмы народов»; утверждение, что все наши
сегодняшние беды объясняются «пережитками», «родимыми пятнами» — правда, не
капитализма, но «русского мессианства» или «русского деспотизма», даже «дьявола
русской тирании». Зато «великодержавный шовинизм» как главная опасность — это
буквально сохранено, будто заимствовано литературой «Малого Народа» из докладов
Сталина и Зиновьева.
Вот ещѐ одно конкретное подтверждение. Шрагин заявляет, что он не согласен, будто
сознание нашего народа покалечено обработкой, цель которой была — заставить стыдиться
своей истории, забыть о еѐ существовании, когда Россия представлялась «жандармом
Европы» и «тюрьмой народов», а история еѐ сводилась к тому, что «еѐ непрерывно били».(14)
Время, когда это делалось, всеми забыто, говорит он. «Попробовал бы кто-нибудь
протащить через современную советскую цензуру эти слова — „жандарм Европы“, отнеся
их хотя бы к русскому прошлому».
Но сам на той же странице пишет :
«Была ли Россия „жандармом Европы“? — А разве нет? Была ли она „тюрьмой народов“ — у
кого достанет совести это отрицать? Били ли еѐ непрерывно за отсталость и
шапкозакидательство? — Факт».
Значит, «время, когда это делалось», — совсем не забыто, прежде всего самим
Шрагиным. Сменился только солист — перед нами как бы хорошо отрепетированный
оркестр, в котором мелодия, развиваясь, переходит от одного инструмента к другому. А в
то же время нам-то рисуют картину двух антагонистов, двух путей, друг друга
принципиально исключающих. И представляется нам только выбор между этими двумя
путями — ибо третьего, как нас уверяют, — нет. Опять та же, хорошо знакомая ситуация!
Никогда, ни при каком воплощении «Малого Народа» такая полная убеждѐнность в
своей способности и праве определять жизнь «Большого Народа» не останавливалась на
чисто литературном уровне. Так, Амальрик уже сравнивает теперешнюю эмиграцию с
«эмиграцией надежды», предшествующей 1917 году. И конечно, можно не сомневаться, что
в случае любого кризиса они будут опять здесь в роли идейных вождей, муками изгнания
выстрадавших своѐ право на руководство. Недаром так упорно поддерживается легенда,

14 Хотя, казалось бы, какой это жандарм, если его только и делают, что бьют? Видимо, здесь сказалось желание
уязвить Россию сразу двумя аргументами, хотя и противоречащими друг другу.

стр. 26
что все они были «высланы» или «выдворены» — хоть и долго обивали пороги ОВИРа,
добиваясь своей визы.
Другое указание на наличие некоторого слоя, проникнутого элитарными, кружковыми
чувствами, не стремящегося войти в контакт с основными социальными слоями населения,
даже отталкивающегося от них, можно, мне кажется, извлечь из наблюдения над нашей
общественной жизнью, из различных выступлений, заявлений и т. д. Я имею в виду ту их
удивительную черту, что уж очень часто они направлены на проблемы МЕНЬШИНСТВА.
Так, вопрос о свободе выезда за границу, актуальный разве что для сотен тысяч человек,
вызвал невероятный накал страстей.(15) В национальной области судьба крымских татар
вызывает куда больше внимания, чем судьба украинцев, а судьба украинцев — больше, чем
русских. Если сообщается о притеснениях верующих, то говорится гораздо больше о
представителях сравнительно малочисленных религиозных течений (адвентистов,
иеговистов, пятидесятников), чем православных или мусульман. Если говорится о
положении заключѐнных, то почти исключительно политзаключѐнных, хотя они
составляют вряд ли больше 1% общего числа. Можно подумать, что положение
меньшинства реально тяжелее. Это совершенно неверно: проблемы большинства народа
никак не менее острые, но, конечно, ими надо интересоваться; если их игнорировать, то их
как бы и не будет. И пожалуй, самый разительный пример — заявление, сделанное
несколько лет назад иностранным корреспондентам, что детям интеллигенции
препятствуют получать высшее образование (было передано по нескольким
радиостанциям). В то время как для детей интеллигенции, особенно в крупных городах,
возможность поступления в высшую школу, наоборот, больше, чем для остальных из-за
внушѐнной в семье установки, что высшее образование необходимо получить, из-за
большей культурности семьи, компенсирующей недостаточный уровень средней школы,
из-за возможности нанять репетиторов. Каким позором было бы такое заявление в глазах
интеллигенции прошлого века, считавшей себя в долгу перед народом! Теперь же задача
— вырывать своим детям места за счѐт народа .
Ещѐ один знак, указывающий в том же направлении, — это «культ эмиграции». То
внимание, которое уделяется свободе эмиграции, объявление права на эмиграцию «первым
среди равных» прав человека — невозможно объяснить просто тем, что протестующие
хотят сами уехать, в некоторых случаях это не так. Тут эмиграция воспринимается как
некий принцип, жизненная философия. Прежде всего как демонстрация того, что «в этой
стране порядочному человеку жить невозможно». Но и более того, как модель отношения
к здешней жизни, брезгливости, изоляции и отрыва от нееѐ. (Ещѐ Достоевский по поводу
Герцена заметил, что существуют люди так и родившиеся эмигрантами, способные
прожить так всю жизнь, даже никогда и не выехав за границу.) Насколько эта тема
деликатная и болезненная, показывают следующие два примера.
1. На одной пресс-конференции была высказана мысль, что эмиграция всѐ же не подвиг,
в уезжают люди, порвавшие духовные связи со своей родиной, которые поэтому уже вряд
ли способны внести большой вклад в еѐ культуру. Опровержения и протесты так и
посыпались в западной и эмигрантской печати, по радио… Один живущий здесь писатель
написал громадную статью в известную французскую газету «Монд», в которой, в
частности, утверждал, что «отрыв от родины» — всегда подвиг и что «мы(?), оставшиеся,
благословили уехавших».
2. Выходящий в Париже на русском языке журнал «Континент» в своѐм первом номере,
где предлагается программа журнала и прокламируется его намерение говорить от имени
«Континента Восточной Европы», публикует статью одного из его организаторов и
влиятельного члена редколлегии А. Синявского(16) (под псевдонимом Абрам Терц). «Сейчас

15 А ведь широко дискутируются и более изысканные проблемы: право на свободный выбор месяца эмиграции
(на три месяца раньше или позже), право на свободный выбор вызова (по американскому или израильскому вызову
эмигрировать?).
16 А. Д. Синявский в 60-е годы опубликовал на Западе под псевдонимом Абрам Терц несколько рассказов и повестей. Был судим и осуждѐн на 5 лет. Отбыв 4 года, был амнистирован и эмигрировал. В Париже был одним на
организаторов журнала «Континент». Опубликовал несколько книг, из которых «Прогулки с Пушкиным» имели
успех скандала (типичная рецензия: «Прогулки хама с Пушкиным»). Сейчас издаѐт в Париже журнал «Синтаксис».

стр. 27
на повестке дня третья эмиграция», — пишет автор. Понимает он еѐ широко. «Но все бегут
и бегут» — не только люди, например, она совпадает с тем, что «уходят и уходят из России
рукописи». А кончается статья картиной:
«Когда мы уезжали, а мы делали это под сурдинку, вместе с евреями, я видел, как на дощатом
полу грузовика подпрыгивают книги по направлению к таможне. Книги прыгали в связке, как
лягушки, и мелькали названия: „Поэты Возрождения“, „Салтыков-Щедрин“. К тому времени я от
себя уже всѐ отряс. Но они прыгали и прыгали (…). Книги тоже уезжали…
Я только радовался, глядя на пачки коричневых книжек, что вместе со мной, поджав ушки,
уезжает сам Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин.
Мы уезжали навсегда. Всѐ было кончено и забыто. (…) Даль была открыта нашим
приключениям. А книги прыгали. И сам, собственной персоной, поджав ушки, улепѐтывал Михаил
Евграфович Салтыков-Щедрин».
Это какой-то гимн эмиграции, апофеоз бегства: сам автор «всѐ от себя отряс», для него
«всѐ было кончено и забыто», но этого мало — бегут не только люди, но и рукописи, книги
и даже «улепѐтывают» великие русские писатели — Русская Литература.
И ту же психологию «Малого Народа» мы всѐ время можем наблюдать в нашей жизни.
Популярные певцы, знаменитые рассказчики — из магнитофонов, телевизоров, с
подмостков эстрады — вдалбливают в головы образ русского — алкоголика, подонка,
«скота с человеческим лицом». В модном театре с репутацией либеральности идѐт пьеса из
русского прошлого. Понимающая публика тонко переглядывается: «как смело, как остро
подмечено, как намекает на современность, действительно — в этой стране всегда так было
и быть иначе не может». В кино мы видим фильмы, в которых наше прошлое
представляется то беспросветным мраком и ужасом, то балаганом и опереткой. Да и на
каждом шагу можно натолкнуться на эту идеологию. Например, в таком стишке, в четырѐх
строках излагающем целую концепцию революции:
Как жаль, что марксово наследство Попало в русскую купель, Где цель оправдывает средства,
А средства обо…ли цель.
Или в забавном анекдоте о том, как два червя — новорождѐнный и его мама — вылезли
из навозной кучи на белый свет. Новорождѐнному так понравилась трава, солнце, что он
говорит: «Мама, зачем же мы копошимся в навозе? Поползѐм туда!» — «Тсс, отвечает
мама, — ведь это наша Родина!» Сами такие анекдоты не родятся, кто-то и зачем-то их
придумывает!
Изложенные выше аргументы приводят к выводу: литературное течение,
рассматривающееся в этой работе, является проявлением идеологии «Малого
Народа», отражением его войны с «Большим Народом».
Такая точка зрения объясняет все те черты этой литературы, которые мы отмечали на
протяжении нашей работы: антипатию к России («Большому Народу»), Русской истории;
раздражение, которое вызывает любая попытка взглянуть на жизнь с русской национальной
точки зрения; настойчивое требование идейно порвать с нашим прошлым и конструировать
будущее, не обращаясь к своему историческому опыту. Здесь оказывается особенно
уместным образ Кошена: лилипуты ползут на связанного Гулливера, осыпают его
отравленными стрелами…
Этот вывод порождает, однако, сразу же другой вопрос: из кого состоит этот «Малый
Народ», в каких слоях нашего общества он обитает? В настоящем параграфе мы проделаем
только подготовительную работу, рассмотрев термины, которыми пользуются сами
идеологи «Малого Народа», когда они говорят о социальных слоях, с которыми себя

стр. 28
отождествляют. Таких терминов, хоть сколько-нибудь конкретных, употребляется два:
«интеллигенция» и «диссидентское движение».
Безусловно, авторы рассматривавшихся нами работ являются людьми «пишущими» и
поэтому относятся к интеллигенции в любом понимании этого слова. Точно так же те, к
кому они обращаются, — это читатели самиздата или люди, способные доставать
выходящие на Западе русские журналы, и, вероятно, также принадлежат к интеллигенции.
Поэтому правдоподобно, что наш «Малый Народ» составляет какую-то часть
интеллигенции. Однако отождествлять его со всем сословием «образованных людей»,
например «лиц с высшим образованием», — нет никакого основания. Жизненные взгляды
миллионов учителей, врачей, инженеров, агрономов и т. д. совершенно иные. Но, к
сожалению, мы унаследовали ещѐ от XIX века дурную привычку рассматривать
интеллигенцию только как единое целое. Примером такого глобального суждения была
концепция «интеллигенции, противопоставившей себя народу». Если эта суждение
принимать точно, то от интеллигенции надо бы отчислить славянофилов, Достоевского,
Соловьѐва, Мусоргского (да и почти всю русскую музыку), Менделеева (который из-за
своих националистических, консервативных убеждений даже не был избран академиком).
А ведь они для кого-то писали, имели своих читателей и слушателей — не окажется ли, что
большинство интеллигенции к ней не принадлежит? В русской публицистике к
интеллигенции часто применяли термин «орден» (П. Анненский, Ф. Степун, Н. Зернова).
Например, Анненский писал:
«Интеллигенция представляет собой как бы воюющий орден, который не имеет никакого
письменного устава, но знает всех своих членов, рассеянных по нашей земле, и который по
какому-то соглашению всегда стоял поперѐк всего течения современной жизни».
Очень странно было бы применять этот образ к земским врачам, учителям гимназии или
инженерам. Не естественно ли предположить, что авторы имели в виду некоторый очень
специфический круг внутри образованной части общества, весьма напоминающий «Малый
Народ»? Интересно посмотреть, как этот вопрос трактуется в известном сборнике «Вехи»,
имеющем подзаголовком «Сборник статей о русской интеллигенции». П. Струве
оговаривается, что он имеет в виду не всю интеллигенцию, но определѐнную еѐ часть,
которой свойственно «безрелигиозное отщепенство от государства» — черта, очень
подходящая к характеристике «Малого Народа». Бердяев в начале статьи упоминает, что он
имеет в виду «кружковую интеллигенцию» и даже предполагает для неѐ новый термин:
«интеллигентщина». Он говорит: «странная группа людей, чуждая органическим слоям
русского общества». Характеристика Гершензона: „сонмище больных, изолированных в
своей стране“. Франк называет интеллигента „воинствующим монахом нигилистической
религии безбожья“, интеллигенция — „кучка чуждых миру и презирающих мир монахов“.
Сборник «Вехи» вызвал бурную реакцию либеральной части интеллигенции. Как ответ
появился сборник «Интеллигенция в России», в котором участвовали видные
представители этого направления: Ковалевский, Милюков, Туган-Барановский и др. Как же
толкуют термин «интеллигенция» они? Милюков считает «интеллигенцию» ядром
«образованного класса», «ей принадлежит инициатива и творчество». Характеризуя еѐ, он
пишет: «Русская интеллигенция почти с самого своего возникновения была
антиправительственна», у неѐ «сложился свой патриотизм государства в государстве,
особого лагеря, окружѐнного врагами». Он отмечает «эмигрантское настроение»
интеллигенции. Овсянико-Куликовский пишет об интеллигенте-разночинце: «Он относится
с величайшим отвращением к историческим формам русской жизни, среди которой он
чувствует себя решительным отщепенцем».
Казалось бы, эти черты выделяют какой-то очень узкий, специфический слой или
течение. Но иногда авторы совершенно определѐнно относят их ко всему «образованному
обществу». Вопрос «кто же это — интеллигенция?» как-то обходится, на него нет
определѐнней точки зрения. Видно, что авторы сборников имели перед собой очень
трудный для определения социальный Феномен. Они смутно чувствовали его

стр. 29
уникальность, но даже не поставили задачи о его более точной характеристике. Дальше
исчезло и это чувство: укоренилось аморфное, нерасчлененное понятие «интеллигенции»,
очень искажѐнно отражающее сложную жизненную ситуацию. Этот штамп, к сожалению,
сохранился, дожил до наших дней и мешает правильно оценить нашу действительность. В
частности, надо признать, что термин «интеллигенция» даѐт совершенно неверную
интерпретацию интересующему нас «Малому Народу». Но следует помнить, что термин
этот тем не менее в литературе самого «Малого Народа» широко используется, и,
встречаясь в анализируемой литературе с термином «интеллигенции», мы можем понимать
его как «Малый Народ».
Шрагин и Янов (и, кажется, только они) пользуются иногда термином «диссиденты» для
обозначения того течения, с которым они себя отождествляют. Термин этот ещѐ менее
определѐнный, чем «интеллигенция». И пущен-то он в обиход иностранными
корреспондентами, в нашей жизни очень мало разбирающимися. Но при любом его
понимании как раз ни Янова, ни Шрагина диссидентами не назовѐшь: пока они жили здесь,
они были типичными «работниками идеологического сектора». Также не являются
диссидентами четыре анонимных (и до сих пор не проявившихся) автора в № 97 «Вестника
РСХД» и тем более Р. Пайпс.
Другие термины, которые применяет, например, Померанц: «элита», «избранный народ»,
ещѐ более расплывчаты. Так что, как мне представляется, та терминология, которой
пользуются сами идеологи «Малого Народа», не даѐт возможности этот «народ»
сколько-нибудь точно локализовать. Мы должны искать какие-то другие пути для решения
этой задачи.

http://stavroskrest.ru/sites/default/files/kcfinder/files/shafarevich_igor_rusofobiya.pdf
Tags: Померанц, Шафаревич, евреи, книги
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments