Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Category:

Интеллигенция и история: клинч - 2

(продолжение)

К.К.: То есть фактически люди, которые писали для позднего Брежнева, каким-то образом вдруг оказались влиятельными. И даже не они сами, а язык, который они изобрели, оказался вдруг невероятно влиятельным, и он показал свою силу и стал властью в какой-то момент, очень хрупкой, потому что все это кончилось довольно быстро, но тем не менее… И возникает вопрос, почему так произошло. Мне кажется, это произошло потому, что кризис позднего советского строя заключался во многом в исчезновении общего политического языка, на котором власть могла говорить со страной, а страна могла понимать власть и даже поддерживать этот разговор. При Хрущеве этот язык был, при раннем Брежневе этот язык был — это был язык прогрессистского социализма: сейчас мы осмысляем то-то, то-то и то-то, мы построим это, мы будем жить лучше и так далее, а при Хрущеве — мы вообще будем жить при коммунизме. Но этот язык во второй половине 70-х годов начинает распадаться, и он распадается в самом начале 80-х годов, и становится совершенно непонятно, что же говорить и как говорить. А это чрезвычайно важный момент. И вот тут вступают в игру специалисты по словам, которые значительную часть жизни занимались тем, что писали эти слова, которые были не так уж и бессмысленны, если на них посмотреть не с точки зрения их воплощения в жизнь, а с точки зрения их внутренней логики. Одна моя любимая формулировка, которую они изобрели, мне кажется, стоит сотни философских книг. Это «совершенствование развитого социализма». Помните, такое было?


— Да.

К.К.: Это же абсолютно гениальное изобретение, когда становится ясно, что никакого коммунизма не будет, а надо же как-то продолжать создавать иллюзию, что что-то куда-то движется. Это способ говорить о вечном настоящем, которое одновременно имеет тенденцию к продолжению и улучшению. В каком-то смысле это были люди действительно незаурядных способностей. И в условиях советского истеблишмента они мыслили довольно либерально. Но здесь надо точно определить, что либерально — имеется в виду не в западном смысле. А в том смысле, что они, попросту говоря, не были держимордами: они довольно много читали, они довольно много понимали и они довольно много хотели применить того, что было в другом спектре, а именно в спектре диссидентства. Потому что многие идеи перестройки взяты у Сахарова. Не называя его, хоть и выписав его из ссылки, хоть и дав ему возможность стать народным депутатом, они фактически как официальный язык использовали очень многие вещи, которые были им проговорены в конце 60-х — начале 70-х годов, но при этом не ссылаясь на автора, что вполне естественно: это происходит сплошь и рядом.

Н.К.: У меня несколько комментариев к этому. Кирилл, вам не кажется, что вы несколько преувеличиваете роль этой группы экспертов, каких-то закулисных политиков? Почему, собственно, они-то вдруг стали сдвигаться в сторону менее держимордной позиции? Ведь, наверное, не они сами решили, посидев за чашкой чая: давайте мы перестанем быть держимордами. Наверное, им держимордность самим перестала нравиться в силу того, что для них кто-то создал такую атмосферу, в которой держимордность перестала казаться симпатичной. Верно? И вряд ли это можно рассматривать как технологически организованный слив.

К.К.: Я совершенно согласен.

Н.К.: А это автоматически означает, что не спичрайтеры ЦК КПСС, а какие-то размытые, аморфные, но мощные силы общественного мнения в той его специфической форме, которая существовала в России, — огромное количество обычных профессоров, поэтов, писателей, кинематографистов, постепенно позволяли себе высказывать идеи, более свойственные демократической традиции русской интеллигенции, а также западнической традиции мысли. На эти идеи просто возник некоторый спрос в результате собственных внутренних масштабных изменений в российской жизни, не только в российской — в мировой. И мне кажется, что центральным, ключевым моментом всей этой перемены было то, что на протяжении 50-х и начала 60-х годов всюду в мире, — и это мог быть только общемировой процесс, потому что предшествующий этап развития тоже был общемировым, — имел место закат эпохи классовой борьбы и острых социальных конфликтов, того, что иногда называют мировой гражданской войной. Было время, когда запасы социальной ненависти были настолько сильны и остры, что вспышки этих гражданских войн всюду в мире были само собой разумеющимися и неизбежными. Люди были готовы к насилию и, соответственно, — к держимордным высказываниям и с одной стороны, и с другой стороны. А затем постепенно все это стало успокаиваться, и по вполне понятным причинам: 50-е и начало 60-х годов увидели такой экономический рост, такое становление благополучия в мире, что почва для социальной ненависти постепенно истощалась. И именно с этим ростом, с ходом блестящего послевоенного тридцатилетия, с экономическим ростом, с распадом идей грядущих социально-классовых битв, в которых половина погибнет, но половина заживет хорошо, и на Западе, и в России связано торжество более либерального демократического дискурса, гуманистической культуры. И это торжество гуманистической культуры в России было торжеством идей традиционной русской интеллигенции, в своей физической части либо умершей, либо изничтоженной, но в своих трудах — в книгах Чехова, в романах Тургенева, в «Евгении Онегине», да в чем угодно — перешедшей следующим поколениям. И эти унаследованные традиции и восторжествовали постепенно, и мне кажется, что спичрайтеры ЦК КПСС — это маленькая пикантная виньеточка в этой общей картине.

К.К.: Картина, безусловно, гораздо сложнее. И когда я говорил об этом, я не имел в виду, что именно они сделали перестройку, но если мы обсуждаем перестройку именно как вопрос появления политического, идеологического языка, они здесь сыграли очень важную роль. Понятно, что там были экономические причины, которые видны, их нечего обсуждать. Были политические причины…

Н.К.: Я бы сказал, что экономические причины неочевидны, потому что это опять же одна из тех вещей, о которых мы недостаточно говорим, но на самом деле мы не до конца понимаем, до какой степени демократизация страны при Горбачеве была экономически мотивирована, до какой степени это было неизбежное с точки зрения эволюции советской экономики решение. Мне, по крайней мере, не доводилось читать на эту тему ничего окончательного. Так что это еще вопрос, почему экономическая ситуация стала казаться такой, что ее надо было срочно менять с помощью ускорения, а потом и с помощью перестройки. Это само, в свою очередь, могло диктоваться не столько гонкой вооружений и проигрышем в ней, и не столько застоем и намечающейся перспективой катастрофы — возможно, эта перспектива и не очень намечалась, — сколько как раз влиянием этой новой идеологии, новой культуры.

К.К.: Тут сложно определить соотношение того и другого. Экономические причины перестройки действительно очень сложно называть, потому что эти вещи принадлежат к разным рядам. А вот экономические причины кризиса, воплощением и попыткой выхода из которого стала перестройка, наверное, можно перечислить…

Н.К.: И здесь проблема, потому что мы не знаем, насколько глубоким был этот кризис.

К.К.: Нет, не экономический кризис, а кризис общественный, который стал очевиден. Я понимаю, что это очень неправильная вещь, но назовем это включенным наблюдением. Все люди, которые жили в начале 80-х, понимали, что почему-то есть огромная разница между 78-м годом и 82-м.

Н.К.: Для меня лично граница пролегла по весне 76-го. Потом, конечно, Афганистан.

К.К.: Может быть, я ошибаюсь и тотально все неправильно понимаю, но вот и я, хотя был совсем юным, и люди, которые меня старше, довольно много это обсуждали. Было такое ощущение, что не только Афганистан, а что-то такое очень сильно изменилось между 78-м и, условно говоря, 82-м годом. Если забыть об Афганистане, даже о смерти Брежнева и всем прочем. Что-то изменилось, и это изменение, кстати говоря, я бы вписывал в общемировой контекст.

Н.К.: Это да, в прошлой беседе мы же об этом говорили.

К.К.: Это совпало с временным концом демократического социализма у власти в Европе, с приходом к власти неолибералов, консерваторов, как их тогда называли. Если мы посмотрим на то, как радикально поменялись субкультурные, молодежные музыкальные течения с 79-го по 81-й год, то мы увидим, что это как будто бы разные эпохи, разные века. И все это говорит о том, что что-то такое и в мире, и в Советском Союзе поменялось. Но в мире это поменялось к одному, а в Советском Союзе — к совершенно другому. Второе обстоятельство, что любопытно, — классовая борьба. Да, конечно, формально идеология классовой борьбы, основа марксизма-ленинизма, продолжала существовать — в качестве базовой — почти до самого конца Советского Союза. Но реально от приоритета классовой идеологической борьбы первым отказался Сталин. Попытался ее возродить Хрущев, но при Брежневе, при всей риторике классовой борьбы, мы видим, что сама идея пролетариата как единственного прогрессивного класса, которому нечего терять и так дальше по Марксу, исчезает.

Мелкая деталь. Раньше в центре советской идеологической пропаганды и риторики стоял пролетарий и потом крестьянин. Что происходит, даже если мы посмотрим на официальные панно 70-х годов, на визуальный язык того времени: пролетарий и колхозник начинают тихонечко уступать место такой формулировке, как «человек труда». Вот это очень важная вещь. Потому что фактически даже в официальной идеологии произошло довольно серьезное изменение и отход от идеи классовой борьбы к идее того, что в центре мироздания стоит некий человек труда. Но из этого же проистекает масса всяких любопытных последствий! Потому что, знаете ли, ремесленник — тоже человек труда, банкир — тоже человек труда, он много трудится. Интеллигент — это человек труда? Безусловно, да. И идеология классовой борьбы была подорвана этой подменой. Идеологи брежневского времени прекрасно понимали и видели, что происходит во всем мире, что рабочий класс перестает быть рабочим классом. Им приходилось сражаться с концепциями из стран третьего мира о том, что настоящими революционерами являются жители стран третьего мира, а также с европейскими левацкими троцкистскими концепциями, что только люмпен-пролетариат и/или молодежь является самым революционным классом. А одновременно, чуть позже, им пришлось бороться уже с расслабленным еврокоммунизмом. То есть им, конечно, все время приходилось колебаться, и они придумали эту формулировку — человек труда, подорвав основу идеологии классовой борьбы как таковой. И при этом советские официальные идеологи умудрились не заметить настоящей классовой борьбы, которая развернулась, к примеру, в Британии в 80-е годы против тэтчеровских реформ. Это была настоящая классовая борьба — борьба рабочих против уничтожения индустрии в этой стране. Сочувственный рассказ об этом, конечно, проходил в советских средствах массовой информации, но использовать это дело на полную катушку и говорить: «Ага, вот классовая борьба есть, и рабочие борются за свои права против эксплуататоров…» — и так далее, с дальнейшими идеологическими импликациями, они не стали. Это значит, что они не только навели фокус на другие вещи или потеряли нюх по поводу классовой борьбы. Это просто им не нужно было в новых условиях. Именно это и является одним из многих примеров внутренней официозной идеологической трансформации, которая в конце концов привела к тому, что эти спичрайтеры стали говорить немножко другим, потом еще другим, потом еще другим и в конце концов почти совсем другим языком к концу 80-х годов.

— Я сейчас хотела бы все-таки несколько прояснить, больше вычертить ту достаточно эклектичную картину, что у нас складывается. Но я буду сознательно провоцировать Вас. Я намеренно это буду делать, но вы отдадите мне по счетам. Какова сейчас эта картина? Общественное мнение начинает играть в перестройку первую скрипку, а власть вынуждена уступить его требованиям, она не может действовать иначе — это первый пункт. Второй пункт. Высказываются новые идеи, эти идеи еще более радикализуются общественным мнением, и власть — опять жертва обстоятельств. Но вот проблема. Общественное мнение — это ведь далеко не интеллигенция, а если это интеллигенция, то не всегда политически мотивированная, так? А власть далеко не всегда жертва происходящего, тем паче — интеллигенции. Хотелось бы, чтобы мы все-таки концентрировались в большей степени не на описаниях общественных столкновений вокруг тех или других идей, а на самих этих идеях — комплексах предложений. Вот, например, один момент: изначальная идея перестройки — социализм с человеческим лицом — по своим истокам являлась восточноевропейской. Но уже во время перестройки оказалось, что доперестроечный социалистический опыт стран Восточной Европы сохраняет влияние на формирование идеологии перестройки, а опыт «Солидарности», например, и вообще революций 1989-го года — нет.

— Тут еще очень интересно, что действительно в перестройку официальная риторика включала в себя риторику восточноевропейскую, в том числе, горбачевскую идею общеевропейского дома, которая, с одной стороны, была связана с разоружением, а с другой стороны, естественно, — со всеми интеграционными проектами Восточной Европы. Какое–то время думали, что мы точно так же, наравне с Чехословакией, наравне с Польшей будем участвовать в интеграции в Европу. Но эти идеи очень быстро были отброшены. Они не получили никакой политической реализации, то есть даже никаких институтов для построения этого общеевропейского дома Горбачев не создавал. В то время как в Восточной Европе сразу были построены институты, которые обеспечивали эту евроинтеграцию в начале 90-х и довольно успешно. В нашей стране никаких институтов принципиально не строилось, хотя Горбачев говорил об общеевропейском доме, но хоть один институт, хоть одну комиссию, которая обеспечивает это строительство общеевропейского дома, можно назвать?

— Ну, на излете режима, если я не ошибаюсь, планировалось на Старой площади создание Комиссии или отдела «по общечеловеческим ценностям». Я читала об этом в каких-то воспоминаниях, но не представляю себе функций такого органа. Наш вопрос: какие идеи действительно работали, и какие из них вы считаете принципиальными для формирования исторических взглядов команды Горбачева?

Н.К.: Общеизвестным фактом является, что Горбачев пришел к власти исключительно с общими идеями относительно того, как улучшать ситуацию. Плана экономических реформ, конкретного понимания того, в чем проблемы советской экономики, у него не было, и до конца его правления такой план не появился. Какие-то идеи постепенно стали возникать, а также готовность слушать и даже отчасти повторять более и более радикальные предложения. Первые вещи, которые он начал делать, были совершенно андроповскими — усиления дисциплины и так дальше. Потом постепенно пошла речь об увеличении самостоятельности, автономии трудовых коллективов, считай, директоров предприятий. Потом появились идеи рынка — сначала, естественно, рынка социалистического, только потом рынка настоящего. И все эти идеи сопровождались идеями демократизации, которая сначала понималась как демократизация партии. Потом — как демократизация, проявляющаяся в том, что кроме партии еще и Советы должны были начать играть роль в общественной жизни страны. И только потом можно было пойти дальше и даже отменить 6-ю статью. То есть, все эти новации были в высшей степени постепенными, и вот здесь, как у Кирилла 82-й год не был 78-м, так при Горбачеве октябрь уже не был апрелем. Темп, с которым новые идеи входили в жизнь и становились движущими силами, был совершенно революционным. Особенно начиная примерно с 87-го года. И по мере того как эти новые идеи входили в жизнь и становились ее движущими силами, люди раскрепощались и в плане того, о чем они могли подумать, и в плане того, что можно было сказать. Теперь что касается общественного мнения. Общественное мнение — это, прежде всего, те люди, которые пишут и говорят. Верно?

— Ну, не совсем.

Н.К.: Те люди, которые пишут и говорят, отчасти выражают мнение тех людей, которые читают и слушают. И здесь существует масса организационных механизмов, которые приводят к тому, что слово дают в основном тем, кого будут слушать, будут читать их дальше. Ну, а с другой стороны, и сам процесс говорения вовлекает в свою орбиту все более и более широкие группы людей. И социологические опросы, например, совершенно четко показывают, что доминирование демократического дискурса в средствах массовой информации на протяжении конца 80-х и начала 90-х годов просто заставило замолчать довольно высокий процент, я бы сказал, порядка трети наших соотечественников, которые в социологических опросах стали отвечать: «Я не знаю, трудно сказать» и так дальше. Хотя они, очевидно, не соглашались по сути с доминирующим демократическим дискурсом, но просто не знали, что можно сказать, какие слова доступны, как говорить, стоит ли говорить. Словом, общественное мнение — вещь довольно сложная, предполагающая механизмы влияния в обе стороны, но все-таки в центре этого механизма — люди, которые говорят и которые пишут. Поэтому когда мы говорим об интеллигенции и общественном мнении, общественное мнение существенно шире, чем интеллигенция, но позиция говорящих и пишущих людей, то, что им при этом позволяют говорить и писать, — это центральные элементы общественного мнения. И сегодня мы видим, с учетом того, что у нас пишется и говорится, особенно по телевизору, что та истерия, которая фиксируется социологическими опросами и которую мы все сами чувствуем, — это тоже результат формирования общественного мнения говорящими, скорее, допущенными к говорению, людьми.

(окончание следует)

Tags: Кобрин, Колосов
Subscribe

promo intelligentsia1 июль 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments