Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Categories:

Александр Вершинин, Отчужденная интеллигенция: российская проблема и французский урок - 2

(окончание)

Расчеты Виктора Живова показывают, что среди литераторов, родившихся между 1750-м и 1799 годами, дворян было 71,3%[18]. Сопоставимый уровень элитарного представительства был лишь в армии – в офицерском корпусе служили 78% дворян. Цифры говорят сами за себя: к концу XVIII века образованность и книжность в качестве господствующего типа символического капитала уверенно вытесняли традиционную модель служения, главной сферой реализации которой являлось военное дело.

Это был важный симптом. Смена типов символического капитала требовала от государства создания новых форм интеграции элиты и возможностей ее самореализации. Однако власть не могла предложить ей ничего лучше вариаций на тему традиционной модели служения. Человеку пера и носителю знаний отводилась роль придворного поэта, сочинителя од «ко дню восшествия на престол».

Так впервые возникла ситуация отчуждения нарождающейся дворянской интеллигенции от власти. Не имея возможностей для легитимной конвертации своего символического капитала в социальный статус и политическое влияние, дворяне-интеллектуалы уходили в приватную сферу – уезжали в поместья и осмысляли несправедливость окружающей их общественно-политической реальности. Они еще не представляли собой большинства элиты. Уходящая корнями в древность этика служения престолу была далеко не расшатана. В этом – явный контраст с Францией, где проблема отчужденности интеллектуалов к концу XVIII века вылилась в кризис политической элиты, который привел к революции[19]. Однако специфический тип русского интеллигента зародился именно тогда. Государство для него – воплощение несправедливого порядка. Его оружие – знания и слово, унаследовавшие религиозный характер Откровения. Как их носитель, интеллектуал ощущает себя пророком.

Воплощением этого нового типа был дворянин Александр Радищев, которого Николай Бердяев не случайно назвал родоначальником русской интеллигенции. Радищев впервые публично объявляет нелегитимной всю традиционную модель символического господства, смещая представление о социальном престиже и стыде. Натан Эйдельман пишет:

«Радищев погиб, оставя главное наследие, свою совесть, свой стыд… Радищевский стыд унаследовала великая русская литература, прежде всего писатели из дворян, которые “не умели” принадлежать своему классу»[20].

Стыд Радищева, по замечанию Владимира Кантора, предполагает «разрыв с имперским сознанием, противопоставление совестливой личности величию государства»[21].

Речь идет о ментальном перевороте. Для поколений русских дворян служение государству было смыслом жизни. Радищев меняет знаки: жить имперским величием стыдно, видя кругом рабство. Перенос внимания на страдания народа в этой связи не случаен. Усвоенное дворянами в прошлом отношение к крестьянству как к «подлому люду» было частью их самоидентификации как слуг государства, занимающих на сословной лестнице более высокое положение, чем податные группы населения. Эрозия этики служения создавала новый фон для восприятия народа. Марасинова пишет:

«Сбой стереотипа был связан… с обогащением, углублением и потому изменением традиционно существующих механизмов общения под воздействием эволюции сознания самого дворянства»[22].

«Отчужденная» дворянская интеллигенция сформировала совершенно новое представление о социальной действительности, которое стало закрепляться в качестве группового этоса. После Радищева образ «кающегося дворянина» воплотили в жизнь декабристы. Однако применительно к первым десятилетиям XIX века говорить о том, что он стал господствующим, не приходится. Во-первых, переход к престижу образованности и книжности как преобладающему типу символического капитала происходил постепенно. Во-вторых, государство в годы правления Александра I и Николая I впервые начало реагировать на четко обозначившиеся процессы трансформации сознания части элиты.

На высшем уровне под влиянием роста грамотности и популярности знаний, а также ввиду потребности страны в образованных людях, сформировалось понимание особой общественной роли школы и печатного слова. В стране возникла сеть университетов. Были определены задачи политики в сфере образования: создать инфраструктуру государственной школы, вовлечь в нее дворянство – и таким образом обновить управленческий аппарат[23]. В случае успешной реализации этой программы появлялась возможность легитимации символического капитала дворянской интеллигенции, ликвидации разрыва между ее самоощущением и реальным социально-политическим статусом.

Возникали предпосылки для налаживания связей между интеллектуалами и властью. В 1830-е годы часть дворянства, приобщенная к ценностям образованности и книжности, проявляла готовность к диалогу с правительством. Четкие импульсы исходили из среды «пушкинского круга» литераторов. Власти предлагалось установить доверительные отношения с людьми пера и, в частности, создать частный журнал, который содействовал бы работе правительства с общественным мнением[24]. Сам Пушкин занял государственническую позицию. В своих беседах с Гоголем он говорил о необходимости фигуры неограниченного монарха, который стоял бы «выше всех и даже выше самого закона»[25].

В поздних пушкинских текстах присутствует четкое понимание значения, роли и социальной ответственности пишущих интеллектуалов:

«Очевидно, что аристокрация самая мощная, самая опасная – есть аристокрация людей, которые на целые поколения, на целые столетия налагают свой образ мыслей, свои страсти, свои предрассудки. Что значит аристокрация породы и богатства в сравнении с аристокрацией пишущих талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографического снаряда. Уважайте класс писателей, но не допускайте же его овладеть вами совершенно. […] Действие человека мгновенно и одно; действие книги множественно и повсеместно. Законы противу злоупотребений книгопечатания не достигают цели закона, не предупреждают зла, редко его пресекая. Одна цензура может исполнить то и другое»[26].

Однако власть оказалась не готова идти до конца по пути соглашения с интеллектуалами. Ответом на сигналы общественного мнения стал Бутурлинский комитет 1848 года и «цензурный террор», а молодым образованным выпускникам университетов так и не был открыт путь на государственную службу. О министре просвещения Николая I Сергее Уварове сегодня принято вспоминать как о столпе государственного консерватизма и авторе знаменитой триады «православие – самодержавие – народность». Мало кто помнит, что он был, пожалуй, единственным государственным деятелем николаевской эпохи, осознававшим необходимость сотрудничества власти с общественным мнением и интеллигенцией. Придворно-правительственная среда, сам царь, который имел лишь самое общее представление о том, какую роль образование и печатное слово играют в современной жизни, оттолкнули интеллектуалов.

«Лишние» люди против государства

Очевидно, здесь была пройдена своеобразная точка невозврата. Этос дворянской интеллигенции, сформулированный Радищевым, начал воспроизводиться и проецироваться уже на следующие поколения интеллектуалов, выходивших из рядов разночинцев. Возник своеобразный феномен: синтез бывшей элиты (дворянства) и «пролетароидной» интеллигенции (термин Макса Вебера)[27] на основе нового типа символического капитала. Распространение ценности образования и книжности отныне неизменно работало против социально-политического строя. Образованные люди входили в жизнь и чувствовали себя лишними. Отсюда вечные темы классической русской литературы, явление революционного нигилизма и идейные предпосылки революции 1917 года.

Франция изживала проблему отчужденности интеллектуалов весь XIX век. Лишь в ходе дела Дрейфуса 1896–1906 годов интеллектуалы окончательно превратились в политическую величину. В ходе этой почти вековой борьбы интеллигенция избавлялась от положения маргинальной социальной группы и становилась «функцией народной жизни»[28]. На протяжении первой половины XX века она «врастала» в общество, превращаясь в его органичную часть. Французские интеллектуалы, по крайней мере их наиболее влиятельное левое крыло, уходили от показного элитизма, вызванного ощущением внутренней неприкаянности. Они поверили, что «их задача состоит в том, чтобы делать демократию реальной, распространять демократию в глубину, а не замыкаться в элитарную группу»[29]. Ученые, литераторы, общественные деятели массово пошли в политические партии. Политика превратилась в профессию интеллектуала, в вид ремесла, которым он вынужден заниматься вне зависимости от своих желаний и убеждений. Жан-Поль Сартр в 1939 году писал: «Я никогда не хотел заниматься политикой и не голосовал»[30]. Однако это не помешало ему стать впоследствии важнейшей фигурой общественно-политической жизни страны.

В XX веке вопрос об отчужденности французских интеллектуалов окончательно отошел в прошлое. Во второй половине столетия неоднократно говорилось о «смерти» интеллектуалов, «устаревании» интеллектуалов и тому подобном. Однако речь каждый раз так или иначе шла об изменении повестки дня или общественных условий деятельности интеллигенции. Стоило социально-политической атмосфере вновь обостриться, а новым конфликтам возникнуть, как интеллектуалы снова обретали свое значение. К концу века они в полной мере стали теми «функционерами всеобщности», о которых писал Пьер Бурдьё, – коллективной лабораторией, занимающейся осмыслением жизненного опыта нации и выработкой культурного проекта ее развития.

Укорененность интеллигенции в обществе – то главное, что отличает Францию от России. У нас так и не была пройдена та стадия, которую во Франции закрыло дело Дрейфуса, – формирование базовой социально-политической самоидентификации интеллектуалов. Провал политики царского правительства в отношении интеллигенции привел к тому, что она оказалась общностью с неопределенным положением. «Функцией народной жизни» она не являлась из-за культурной пропасти, отделявшей ее от масс, а в ряды политической элиты ее не допустили. В результате оставался лишь один путь выработки самоидентификации – противостояние государству. История первого русского парламентаризма по сути была непрерывной борьбой интеллигенции против государства. Интеллектуалы отчаянно стремились к власти, но не столько ради того, чтобы что-то в корне поменять внутри страны, сколько ради самоутверждения. У них не сформировалось никакой позитивной программы общественных преобразований, что привело их к катастрофе в 1917 году.

В этом смысле не случайна практика «декларативного самовосхваления»[31], сложившаяся в российской интеллигентской среде. Она признак неопределенного общественного статуса интеллектуала, компенсаторный механизм самооправдания. Проблема неприкаянности интеллигенции была снята лишь на короткое время в рамках тоталитарной общественной системы. Но как только идеологическая хватка ослабла, старые вопросы встали в полный рост. В формально бесклассовом советском обществе тема идентичности тех, кто не относил себя ни к рабоче-крестьянской массе, ни к бюрократии, встала особенно остро. Как отмечает Кустарев, для этих людей «понятие “интеллигенция” было чуть ли не единственным легальным “соционимом” и самонаименованием»[32]. Чем упорнее режим цеплялся за иллюзию бессословного общества трудящихся, единства партии и народа, тем сильнее становилась оппозиция власти со стороны этой группы, которая хотела для себя особого статуса. Советская власть наступила на старые грабли: диссиденты сыграли ту же роль «политического взрывателя», что и революционеры-нигилисты в начале XX века.

В современной России проблема сохраняется и даже усугубляется в виду полного расстройства системы координат. «Инфляция» высшего образования стерла те условные границы, которыми на протяжении двухсот лет интеллигенция отделяла себя от массы населения. Кого теперь относить к ней – все менее понятно. Та же Франция, столкнувшись с похожей проблемой в 1960–1970-е, решила ее с помощью реформирования институтов элитарного образования. В России таковые если и были, то теперь они в значительной степени размыты. Частично это снимает сам конфликт: если нет интеллигенции, то нет ни проблемы компенсаторных механизмов, ни перманентной борьбы против власти. Однако на самом деле вопрос сохраняется, становясь еще более запутанным. Как идентифицировать того 30–35-летнего «специалиста с высшим образованием», который, по данным «Левада-центра», вышел 24 декабря 2011 года на проспект Сахарова, протестуя против того, что власть не считается с такими людьми, как он? Не идет ли речь о том же сюжете отчужденных людей? Эта тема, очевидно, требует отдельного анализа.


[1] Статья подготовлена в рамках стипендии французского правительства № 805885G.

[2] Соколов А. Демифологизация русской интеллигенции // Нева. 2007. № 8 (http://magazines.russ.ru/neva/2007/8/so13.html).

[3] Кормер В. Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура. М.: Традиция, 1997. С. 209.

[4] Кустарев А. Конгломерат «интеллигенция» и его нарратив // Неприкосновенный запас. 2006. № 3(47). С. 22.

[5] Павловский Г. Война так война // Век ХХ и мир. 1991. № 6 (http://old.russ.ru/antolog/vek/1991/06/voina.htm).

[6] Бурдьё П. Социальное пространство и символическая власть // THESIS. 1993. Вып. 2. С. 137--150.

[7] Мамардашвили М. Интеллигенция в современном обществе (http://philosophy.ru/library/mmk/intelligencia.html).

[8] Charle Ch. Les intellectuels en Europe au XIXe siècle. Paris: Seuil, 2001. P. 90.

[9] Ibid. P. 105.

[10] Шарль К. Интеллектуалы во Франции. М.: Новое издательство, 2005. С. 50.

[11] Берг М. О статусе литературы // Дружба народов. 2000. № 7. С. 191--192.

[12] Линецкий В. Нужен ли мат русской прозе? // Вестник новой литературы. 1992. № 4. С. 226.

[13] Лотман Ю. Русская литература послепетровской эпохи и христианская традиция // Труды по знаковым системам. Т. 24. Культура: Текст: Нарратив. Тарту: Издательство Тартуского университета, 1992. С. 58.

[14] Кустарев А. Указ. соч. С. 19.

[15] Chartier R. Les origines culturelles de la révolution française. Paris: Seuil, 1990. P. 228.

[16] Ibid. P. 227.

[17] Марасинова Е. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века. М.: РОССПЭН, 1999. С. 116.

[18] Живов В. Первые русские литературные биографии как социальное явление -- Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков // Новое литературное обозрение. 1997. № 25. С. 55.

[19] См.: Furet F., Richet D. La Révolution française. Paris: Fayard, 1987.

[20] Эйдельман Н. Путешествие с Радищевым // Радищев А. Путешествие из Петербурга в Москву. М.: Книга, 1990. С. 14.

[21] Кантор В. Откуда и куда ехал путешественник? («Путешествие из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева) // Вопросы литературы. 2006. № 4. С. 91.

[22] Марасинова Е. Указ. соч. С. 213.

[23] Шевченко М. Конец одного величия. Власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге Освободительных реформ. М.: Три квадрата, 2003. С. 215.

[24] Там же. С. 216.

[25] Гоголь Н. О лиризме наших поэтов (Письмо к В.А. Ж…му) // Он же. Полное собрание сочинений и писем: В 17 т. М.: Издательство Московской патриархии, 2009. Т. 6. С. 42.

[26] Пушкин А. Путешествие из Москвы в Петербург // Он же. Полное собрание сочинений: В 10 т. Л.: Наука, 1978. Т. 7. С. 206--207.

[27] Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий // Он же. Избранное. Образ общества. М.: Юрист, 1994. С. 44.

[28] Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990. С. 48.

[29] Шарль К. Указ. соч. С. 303.

[30] Winock M. La gauche en France. Paris: Perrin, 2006. P. 392.

[31] Кустарев А. Указ. соч. С. 20.

[32] Там же. С. 29.


http://www.nlobooks.ru/node/6477

Tags: Вершинин, Франция, статьи об интеллигенции
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments