Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Category:

Юрий Бялый, ЗВЕЗДА ИЛИ СМЕРТЬ РОССИЙСКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ - 5

(продолжение)

Целостность и постмодернизм

Однако сегодняшняя российская ситуация сложнее и страшнее исторических аналогов. Сегодня интеллигенции предлагают или навязывают не просто чужой язык и понятийный аппарат, но язык постмодерна, основными ключами которого являются деконструкция (поиск и предъявление противоречий любой живой смысловой реальности), десистематизация мышления(отрицание возможности системы любого уровня как осмысленности) и антихолистичность (тотальное и законченное отрицание любой возможности целостного мышления о мире).

Сразу оговорим, что здесь имеется в виду не постмодернизм как эстетическое течение, в котором есть своя правда отрицания застоявшихся в элитарном самолюбовании художественных форм, а постмодернизм как философская технология разборки мира на несвязанные части и предъявления уродства этих выдернутых из целого, обессмысленных частей в качестве истины, блага и красоты смыслового плюрализма.

Теоретик философии постмодернизма Ж-Ф.Льотар выразился на этот счет достаточно определенно: постмодерн — ситуация, когда целостностям уже не верят, тотальность как таковая устарела, наступает эпоха раскрепощения частей. И далее: позитивная оборотная сторона этого раскрепощения — счастливый случай, создающий возможность ограниченных и гетерогенных языковых игр как форм активности и форм жизни. Понимание и консенсус существуют лишь внутри языковых игр, но не за их пределами.

Заметьте, консенсус и понимание, а значит заодно и серьезность, и ответственность — лишь внутри игры, лишь в частных рамках назначенных для этой игры правил. Очевидно, что при таком игровом подходе интеллигенции как этосу, как социальной группе заранее и навсегда отказывают в праве на любую общественную субъектность, на любую значимую роль в будущей России. Очевидно также, что игровая интеллектуальная ориентация как универсум приводит к отрицанию не только интеллигенции как главного носителя холистического типа мышления, но и России как основного держателя «отмирающего» холистического мировосприятия.

Апокалиптические опасения некоторых нынешних идеологов из патриотического лагеря по части вредоносности для сегодняшней России либерализма, думается, не вполне по адресу. Сегодня страшен не либерализм — и потому, что основательно дискредитирован, и потому, что с ним Россия разберется и ассимилирует полезное, отделив зерна от плевел. Не так страшен даже фашизм, ибо массово отторгается на стихийно религиозном уровне; поэтому, представляется, при любых исторических коллизиях не сможет эта целостность всерьез и надолго накрыть Россию.

Страшен именно постмодернизм, где исчезают серьезность и подвиг, где обыгрываются и осмеиваются жизнь, страдание и смерть, где аннигилирует само понятие целостности. Миссия постмодернизма — крошить, склеивать наоборот и пародировать все, что человечество родило, выстрадало и с чем породнилось в своей истории — то, что оно ощущает как идеалы и ценности; по большому счету — крошить и осмеивать Историю. Перефразируя классика, можно сказать, что если Возрождение взрастило плеяду гигантов, а модернизм Нового времени видел далеко вперед, стоя на плечах этих гигантов, то постмодернизм свалил модернизм лишь затем, чтобы, стоя на плечах гигантов, публично гадить им на головы. Тревожно наблюдать, как часть нашего постперестроечного богемно-артистического «бомонда» с готовностью подхватила и буквально, физически развивает именно эту «фекальную» постмодернистскую линию.

Попытки некоторых теоретиков постмодернизма (например, В.Вельш) развести философию постмодерна и довольно широко известную концепцию постистории представляются достаточно неуклюжими. Основываются они на сужении понятия постистории до представлений А.Гелена или Ф.Фукуямы, формулирующих это явление как дальнейшую невозможность крупных социальных инноваций. Постмодернизм же явно и настойчиво указывает другой путь: путь замены Истории — Игрой, где бесконечное множество инноваций (смысловых, деятельностных, интеллектуальных, социальных) будет твориться или возникать в результате игры в локусах разъятой целостности мира на употребимых лишь в этих локусах, но никак не связанных между собой многообразных языках этой игры.

Незачем говорить о неприемлемости игры жизнью для религиозного сознания, для которого здесь императивно христианское «обезьяна Бога есть Дьявол». Игра-отражение, игра-имитация, игра-пародия и самопародия, заменяющая и вытесняющая жизнь и диктующая ей свои имитационные законы, делает человека, поверившего в игру как в жизнь, абсолютно бессубъектным и полностью зависимым от игроков, устанавливающих или изменяющих правила.

Причем еще раз подчеркнем: особенно опасно это явление именно для России и для российской интеллигенции. То, что западноевропейская цивилизация, в основном изжившая холизм и входящая в постмодерн, в массе своей ощущает именно как игру (в либерализм, в восточную мистику, в национализм, в коммунизм, в фашизм, «в бисер»), российская цивилизация переживает как высокую трагедию, требующую безотлагательного холистического осознания и приведения в целостность. И — оказывается в положении хирурга, пытающегося из заданного ущербного набора частей создать жизнеспособный организм путем соединения аорты с прямой кишкой. Не этот ли процесс мы наблюдаем последние годы уже у нескольких генераций российских «реформаторов»?

Игра как стиль входила в советское общество постепенно и сверху, от интеллектуальных и властных элит, по мере угасания посыла «красной церкви».

Прежде всего, диссидентство и часть интеллектуальных элит были куплены показной, демонстративной западной востребованностью. Они приняли формулу «борьбы против тоталитаризма» и оказались включены в игру по правилам «свой среди чужих», с соответствующим «агентурным» антуражем конспирации, литературно-публицистической провокации, пародийных двойных комбинаций и т.п. Часть в этом процессе «борьбы» оказалась настолько запутана в игре, что стала в прямом, буквальном смысле агентурой, осознанно и неосознанно управляемой с внешних и внутренних политических терминалов.

Одновременно значительная часть властных и околовластных элит, вполне освободившись от патологического страха сталинских времен и окончательно потеряв «красную» веру, естественным образом сбросила мораль, стиль и ценности официальной идеологии. При этом она внутри, для себя, не просто приняла и воспроизводила стиль и мораль альтернативных забугорных идеологий, но и с удовольствием встроилась в процесс пародирования проповедуемых массам идеологических штампов и этических норм — то есть опять-таки включилась в игру с собственным народом. Эту игру также поняли, оценили и приняли на Западе и, конечно же, начали подыгрывать.

В результате в советской жизни было развернуто сразу несколько весомых, явленных постмодернистских игр, в которые естественным образом втягивались вослед за диссидентством и властью все более широкие слои интеллигенции. О степени внедрения игровой психологии в кровь и плоть нынешних элит можно судить хотя бы по частоте употребления слов «обыграть», «переиграть», «наиграть» и т.п. в современной политической лексике.

Немного психологии

Психологические изменения у сегодняшней интеллигенции нельзя в целом не признать пугающими. Основным, лежащим на поверхности фактором смещения интеллигентского сознания и самосознания является беспросветная чернота невостребованности. Этот фактор еще не вполне осознается, отторгается осмыслением, прячется за мифы «переходного периода» или «временных проблем трудоустройства в новой экономике», но уже настойчиво требует принятия решений. Качество этих решений, разумеется, индивидуально, но все же обнаруживает определенную типологию в связи с формами прошлой деятельности.

Творческая интеллигенция в основной массе тихо гниет или наперегонки старается прильнуть к политической и экономической власти. Проявляемый при этом иногда сервилизм уже, пожалуй, оставил далеко позади вошедшие в притчу и анекдот эпизоды эпохи «тоталитаризма» или «застоя».

Гуманитарная — частью также находит себе место на рынке педагогических, публицистических, аналитических и пр. услуг, частью прячется в свои дышащие на ладан ВУЗы и НИИ в надежде переждать смуту, частью оказывается выброшена из игры и близка к отчаянию, частью уже «сложила дары» и примеряет погребальный саван.

Техническая — кто успевает встроиться в т.н. «бизнес» и даже пробиться в первые ряды «новых русских», кто судорожно цепляется за уже не оплачиваемые рабочие места в остывающих цехах, аудиториях и КБ, кто с переменным успехом челночит по дальнему и ближнему зарубежью, кто прилагает руки и голову к обслуживанию преуспевших.

Все это можно по-человечески понять. Здесь чаще всего соединяются естественная жажда профессиональной востребованности и чисто прагматическая необходимость зарабатывать на жизнь, кормить семью. Но следующим неизбежно становится и другой шаг: встраиваясь в эту систему в условиях конкуренции, интеллигент оказывается связан необходимостью систему охранять и защищать своими технологиями и средствами — чтобы жить; он, как и всегда ранее, становится заложником системы. А самого главного для интеллигента — веры и надежды на эту систему — нет.

В результате во всех без исключения группах интеллигенции — довольно массовая ностальгия по застою, страшный идейный раздрай, смятение и нарастающее чувство собственной обманутости и вины. Успешные интеллигенты-бизнесмены получают все больше оснований сомневаться в долговечности «успеха», удачливые слуги власти и денег отчетливо понимают все возможности быть низвергнутыми с Олимпа, и все меньше счастливых своей удачей. Зреет широкое осознание простого и непреложного факта: как класс по сути и преимуществу государственный — интеллигенция, отрекшись от «плохого» государства, отреклась в том числе и от себя.

Кроме того, российская интеллигенция всегда сравнительно быстро переживала новизну в деятельности и возвращалась к своему призванию — поиску холистических смыслов. Обнаруживая, что инструменты «либеральной экономики», «свободы слова», «обогаще-ния» и т.п. по сути своей предельно просты и примитивны, что здесь не пахнет ни императивной для глубинных пластов интеллигентского сознания моралью справедливости и жертвенной ответственности, ни взыскуемой целостностью, часть этой интеллигенции уже приходит к их отрицанию. Кроме того, у интеллигенции в нашем все еще традиционном обществе мода на обогащение проходит еще быстрее, чем другая мода, ибо она корпоративно неорганична или даже греховна — а значит, вышибает из корпорации, лишает имени. Недаром самое тягостное ощущение, в котором часто признаются сегодняшние преуспевшие в «бизнесе» интеллигенты, — необходимость общения с «новыми русскими» по их правилам и на их языке.

И тогда начинается самое мучительное — процесс осознания ситуации и своего места в ней, который с необходимостью стартует от признания обмана и самообмана. Интеллигент готов сравнительно легко признать, что его обманул базарный аферист или уличный наперсточник; некоторым это даже придает в собственных глазах почетный ореол «неотмирности». Но как трудно — почти невозможно — сознаться, что тебя «облапошили» в главном, в сфере целей и высоких смыслов, приобщенность к которой всегда составляла один из основных предметов интеллигентской гордости и самоутверждения! И тогда сознание автоматически включает компенсаторные психологические механизмы, позволяющие либо спрятаться от ответа, либо не признать или замолчать собственные ошибки.

Наиболее распространенные поведенческие модели:

— «я выше политики, этим грязным делом пусть занимаются те, кто уже запачкался или не стыдится запачкаться во всей ее лжи, крови и преступлениях», — самый простой и очевидный способ оправдания своего самоотчуждения;

— «я понимаю политику во всей ее полноте; существуют простые и опробованные в истории стандартные рецепты решения социально-экономических и политических проблем; трагизм ситуации в России состоит в том, что ее нынешние лидеры либо недостаточно умны, чтобы понять и использовать эти рецепты, либо недостаточно нравственны, чтобы реализовать их честно и последовательно»; «нужно найти (избрать) других лидеров, которые просто будут эти рецепты неукоснительно выполнять»;

— «все, что делается в России (а ранее в СССР), делается правильно и в соответствии с исторической необходимостью; люди, в силу подлости, глупости, инерции или корысти не желающие подчиниться либерализму, рынку и демократии, ведут войну против необходимости и железных законов истории; они должны быть сметены и уничтожены: «кто не с нами, тот против нас»; «я прогрессор, ибо на моей стороне история и необходимость».

Такое сознание готово упорствовать в ошибках даже в ущерб собственным очевидным ценностям и интересам. Печальный пример подобного поведения: женщина весьма демократических убеждений, недавно уволенная из своего НИИ в результате прекращения финансирования исследований, вынужденная зарабатывать на хлеб продажей газет на улице и явно находящаяся в бедственном положении, при нашей случайной встрече с неестественным подъемом поделилась своим восторгом по поводу «предоставившейся возможности освоить маркетинг этого сегмента сегодняшнего рынка».

Но осознание наивной ошибочности обретенных в перестройке социально-политических позиций нередко приводит интеллигента к другой крайности: убедившись в своей ошибочной оценке в сфере социально-политического, он вдруг начинает вообще сомневаться в качестве своих мыслительных способностей, в своем интеллектуальном профессионализме. В наиболее резких формах это приводит к отказу от имени и миссии, от самоназвания и статуса интеллигента, — отказу, подогреваемому широко растиражированным прессой мифом об ущербности отечественного образования. Опять-таки холистическая мифология самооплевывания отливается в формулы:

— какой я к черту интеллигент, если образование у меня — вечернее, а в некоторых журналах я треть слов не понимаю;

— работать мне негде, и не нужен я никому при настоящей демократии и рыночном капитализме, который всему определяет истинную цену;

— «если я такой умный, то почему такой бедный»; значит, не умный, и платить мне не за что.

Истерика, пофигизм, отказ от холизма, отказ от себя — ничто из этого не есть выход. Отсюда единственный путь — в деинтеллектуализацию, деквалификацию, в чуждые и осознанно неправедные стили жизни, одинаково морально разрушительные и для интеллигенции, и для России. Но тактика добровольного самооплевывания и ухода, «сложения с себя венца»  неоправданна и близорука еще и потому, что каких-либо других объемных «экологических ниш» для интеллигента-расстриги в сегодняшней и завтрашней обваливающейся России просто нет. Поэтому, выходя из своей социальной роли, из сферы профессионального интеллектуализма и социально-государствен-ного думания и бормотания, интеллигент не только добровольно оставляет общее поле боя, не просто соглашается с оппонентами, отказывающими ему в праве на существование, но и плетет веревку, на которой его очень скоро потащат вешаться.

Элита, общество, власть

Часть интеллектуальной элиты, как уже сказано, была куплена новой востребованностью, заказом на разрушение. Выполняя подобный заказ, эта часть, начиная с определенного момента, не могла не вписать свою деятельность в некоторую идеальную схему деструктивной целостности («весь мир насилья мы разрушим»), которая одна только и могла служить для таких (разумеется, интеллигентных) интеллектуалов онтологическим оправданием собственных трудов по ликвидации СССР. Однако, по мере приближения момента «а затем», эта часть не может не задаваться как вопросом о позитивной части цитируемой формулы (каков будет новопостроенный мир), так и вопросом о реальном содержании того «мы», которому будет этот мир принадлежать.

Сходство позиций в главном вроде бы проявляется: мир будет принадлежать интеллектуальной элите. Однако сколь-нибудь внимательный анализ быстро обнаруживает, что интеллектуальная элита здесь обычно понимается не по Ортега-и-Гассету (моральное и интеллектуальное превосходство над народной массой плюс наивысшее чувство социально-государственной ответственности), и даже не по Парето (врожденный психологический комплекс способностей к управлению людьми), а скорее по Макиавелли или Бернхейму (технологическое знание рычагов, механизмов и прочей «клавиатуры» социально-государственного управления и умение на этой клавиатуре играть).

И на этой тонкости, кто именно и как будет играть на социо-политико-экономической клавиатуре, окончательно рассыпается былое единство. Деструктивное единодушие перестроечных лет сменяется все более жесткой конфронтацией, охотами на коммунистических ведьм и капиталистических гусей, нагнетанием истерик борьбы с нацфашизмом и демфашизмом — короче, той атмосферой увлеченной политической игры, в которой нет места ни ответственности перед собственной историей и прошлыми поколениями, ни государственным интересам страны, ни идеальным целостностям, которые могли бы предъявить современному истерзанному и дезориентированному обществу жизненный смысл и стратегические цели.

Эта практика без теории, псевдопрактопия без утопии, по принципу «ввязаться в драку, а там посмотрим, главное — власть», — проводится в жизнь, надо признать, все более квалифицированно и «технологично». Но при этом такая практика парадоксальным образом стремительно отдаляет «игроков» от реальной власти.

Власть в России с ее принципиально «неатомарной» социальной базой имеет специфический объект — холистическое общество. Это общество не просто не принимает язык подобных технологий. Это общество на постмодернистские игровые вызовы власти отвечает своим множеством квазихолистических игр, интуитивно нащупывая такие их правила, сквозь которые проходит без видимого сопротивления направляющий, карающий или указующий перст власти. Погружаясь в такие холистические «параллельные миры» (чего стоит, например, уже входящий в обиход термин «альтернативная криминальная юстиция»), общество не то чтобы дистанцируется от власти: оно, подобно квантовому ансамблю частиц в современной физике, начинает струиться без видимого сопротивления и без существенных властных результатов сквозь технологическую властную решетку.

Безусловно, в подобных играх общество непоправимо разрушается. Во-первых, взаимопроникающие игровые смысловые пространства не могут быть охвачены единой (даже для какой-либо социальной группы) иерархией ценностей, а холистическое общество базируется прежде всего на ценностной иерархии, легитимированной идеалом и от него же отстраивающейся. Во-вторых, возникающие холистические игры, претендуя на тотальность, в силу своей игровой сущности не предполагают диалога с иными — также холистическими — играми, в принципе не подразумевают их учета и понимания их правил.

Эти процессы стремительно обрушивают даже зачатки той крайне существенной опоры социальности, которую Просвещение на своей социокультурной почве называло «Общественным договором» и которую наши реформаторы якобы собирались заложить в фундамент новой государственности. В итоге общество даже не раскалывается, что всегда было характерно для смысловой смуты в России: оно распыляется, десоциализируется и регрессирует к неородоплеменным или даже биологическим, стайным структурным типам.

Заметим, что, с учетом холистической истовости каждой «стаи», единственности признаваемых ею правил собственной игры, такое общество становится почти неуправляемым. Не являясь полноценным субъектом власти и будучи не в состоянии сформулировать и делегировать элите власти внятный заказ на управление самим собой, такое общество в то же время не есть и полноценный объект элитного властвования, ибо не может и не хочет в сколь-нибудь массовой своей части добровольно принять предлагаемые элитой правила любой игры, в этом смысле как бы стихийно сакрализуя сам исключающий сакрализацию постмодернизм.

При этом, сколь угодно жестко отказываясь в очередной раз от этой интеллигенции, не оправдавшей миссии и ожиданий, общество ни от интеллигентности, ни от тяги к целостности не откажется. Российское интеллигентное общество здесь оказывается подобно пресловутой подопытной крысе с электродами, вживленными в мозговые центры удовольствия: оно начинает непрерывно нажимать на кнопку, т.е. тешить свой холизм в наконец дозволенных локальных игровых пространствах столь безоглядно и самозабвенно, что готово умереть от голода во имя сотворяемых холистических игровых мифов. Какая уж тут власть... Если перевести сказанное на язык физических аналогий — диссипативные структуры слабо взаимодействуют, неустойчивы и малоуправляемы.

А значит, единственным конструктивным выходом для элит, запустивших Игру, является — хотя бы во имя власти — отмена этой Игры. И здесь, как всегда ранее в России, либо — либо: либо эта отмена будет репрессивной, либо онтологизирующей, идеальной, утопически-идеологической. То есть — ради сохранения общества и государства как объекта власти — возвращение к идеократии тем более тотальной и накаленной, чем дальше зайдет процесс социальной игровой диссипации.

(окончание следует)

Tags: Бялый, статьи об интеллигенции
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments