Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Category:

Интеллигенция и революция: летопись триумфального поражения — к столетию русской революции - 2

(окончание)

6. Витте: одиночество монарха

Провал концепции Победоносцева был вызван еще и тем, что далеко не все силы в правительственных кругах поддерживали обер-прокурора в его стремлении подморозить Россию. Более того, у Победоносцева были могущественные противники, которые надеялись устранить революционную опасность другими, в сущности, противоположными средствами. Таким был граф Сергей Витте, крупный государственный деятель, в 1892–1903 годах министр финансов, затем председатель Совета министров. Витте, в отличие от Победоносцева, не боялся будущего. Он считал Россию страной неисчерпаемых возможностей, которая, однако, нуждается в коренной модернизации. Только так она сумеет сохранить статус великой державы и решить свои насущные социальные проблемы [34]. В частности, совершенно иными были представления Витте о народном образовании. Модернизация страны, по его мнению, требовала просвещенных и динамичных подданных, а не косных приверженцев традиционного мировоззрения. Эгоизм независимой личности, столь беспокоивший Победоносцева, стремление личности реализовать себя Витте вообще считал движущей силой всякого прогресса. Без личных амбиций граждан нельзя объяснить культурные и экономические достижения Западной Европы. Чуть ли не главную причину отсталости России Витте видел в недостаточном развитии личной инициативы [35].

Наконец, самое резкое неприятие вызывал у Витте изоляционизм, проповедуемый Победоносцевым как залог сохранения особенного характера России [36]. Для Витте, как и для других сторонников модернизации страны, начиная с Петра I, «особенность России» состояла исключительно в ее отсталости. Преодолев свое отставание, страна ничем не будет отличаться от других европейских государств.

В этой концепции было, однако, слабое место: Витте не мог получить поддержки ни у какого сколько-нибудь значительного социального слоя. Рабочие, численность которых стремительно возросла в результате реформ Витте, довольно скоро превратились в наиболее воинственных противников режима. Крестьянам программа индустриализации была непонятна и чужда. Их интересовало не абстрактное величие России, а вопрос о земле. Развитие промышленности, по крайней мере на первых порах, как будто ничего не обещало в смысле решения аграрного вопроса — напротив, предполагалось, что на какое-то время земледельцу придется еще хуже. Ведь без высоких налогов невозможно было осуществить программу индустриализации [37]. Министру финансов не удалось привлечь на свою сторону и либеральные группировки. Камнем преткновения стал тезис о неограниченной царской власти. При всем своем прогрессизме Витте все же считал самодержавие наиболее подходящим строем для быстрейшего переустройства страны, ибо в распоряжении монарха находился мощный административный аппарат, не подлежащий контролю со стороны парламента. Парламентские дебаты Витте считал лишь тормозом для реформ [38].

На самом деле самодержавный режим в России к началу века был таков, что ни о какой роли демиурга в процессе модернизаций страны не могло быть и речи. Вместо того чтобы преодолеть внутренние противоречия в стране, политический курс Витте лишь обострил их. Таким образом, в России одновременно ужесточились три конфликта, в большой мере уже разрешенных на Западе: это был конституционный, рабочий и аграрный вопрос. Самодержавие лишилось социальных корней, и пустота, окружившая двор, драматически обнаружила себя во время Русско-японской войны. Общество без особой горечи восприняло поражение царской армии, кое-кто в лагере левой интеллигенции даже бурно его приветствовал. Ленин заявил, что поражение нанесено не русскому народу, а его злейшему врагу — царскому правительству. Нужно сказать, что столь крайняя пораженческая позиция была не такой уж редкостью в лагере оппозиционных сил [39].

Оказавшись в изоляции, двор был вынужден искать компромисс с обществом. Манифест 17 октября 1905 года обещал России основные гражданские права и предусматривал созыв Государственной думы. Наступил конец неограниченной монархии.


7. Новые веяния: реабилитация духа

Отныне интеллигенция уже не висела в пустоте — революция Пятого года это наглядно показала. Осуществилась давняя мечта интеллигентов объединиться с народом. «Внизу» почитание царя мало-помалу сменилось безоглядной верой в революцию [40]. Но этот успех странным образом не вызвал безоговорочного одобрения у членов «ордена», так как часть интеллигенции к этому времени успела сменить вехи.

На рубеже столетия в русских образованных кругах, как, впрочем, и на Западе, распространились веяния «конца века». Возникло скептическое отношение к позитивистским моделям мира, к вере в прогресс. Необычайно возросло влияние ведущих критиков идеи прогресса Достоевского и Ницше [41]. В итоге среди образованных кругов наметилась своего рода деполитизация. Начинался знаменитый Серебряный век. Взоры многих интеллигентов обратились к духовным и эстетическим проблемам, эти люди покидали «орден» [42]. Поворот отчетливо обозначился в сборнике 1902 года «Проблемы идеализма», в котором участвовали многие бывшие марксисты: Петр Струве, Семен Франк, Николай Бердяев, Сергей Булгаков. Еще резче эти авторы разделались с прежними идеалами в другом широко известном сборнике «Вехи» (1909). Идеология «ордена» с ее традиционным манихейским делением мира на абсолютное зло и абсолютное добро (самодержавие и народ) была расценена не более и не менее как род коллективного психоза. Раздались призывы к компромиссу и терпимости, к смирению и признанию, что достигнуть земного рая, да еще с помощью революционного насилия, невозможно.

Вопреки предостережениям защитников неограниченной самодержавной власти, качественные изменения системы после революции 1905 года отнюдь не сокрушили монархию. Созыв Думы предоставил оппозиционным лидерам открытую общественную трибуну: некоторые вчерашние противники системы, прежде всего либералы, склонялись к примирению с установившимся порядком.

Что же касается широких народных масс, то на их настроения эта смена тенденций никак не повлияла. В результате неустанной просветительской деятельности интеллигенции массы пришли в движение и остановить их, взывая к умеренности, было уже невозможно. Да и сам «орден», вопреки новым веяниям, все еще не мог пожаловаться на недостаток борцов, как ветеранов, так и новых «послушников». Одновременно с «Проблемами идеализма» появилась другая работа, оказавшая решающее влияние на все позднейшее развитие России, — «Что делать?» Ленина. Здесь впервые шла речь об организации профессиональных революционеров с целью «перевернуть Россию» [43]. Эта зловещая и пророческая формулировка, в сущности, совпала с настроением российских низов. Маленькая и ослабленная внутренними раздорами партия большевиков превратилась в грозную силу.


8. Большевики, их противники и народ

В стане русской интеллигенции большевики стояли особняком. В своих теоретических воззрениях они сохраняли верность позитивизму и историческому оптимизму XIX века, свойственному большинству прежних поколений интеллигенции. Новые философские, научные и общекультурные течения, потрясшие на рубеже веков веру в незыблемость материальных основ мира, находили, правда, отклик у некоторых членов партии, но не у ее лидера. В 1904 году, в разговоре с Николаем Валентиновым, Ленин заявил, что поправлять Маркса непозволительно. Он рассматривал Российскую социал-демократическую рабочую партию не как семинар для обсуждения идей, а как боевую организацию [44]. Наивный материализм Ленина и его сторонников многим современникам казался устаревшим. Но это не мешало растущему успеху партии. Более того, именно благодаря известной простоте своего мировоззрения партия большевиков приблизилась к психологии народных масс, которых только теперь вплотную коснулся процесс секуляризации: деятели религиозно-философского ренессанса или адепты утонченного эстетизма вообще не имели никакого общего языка с народом [45].

В политическом смысле большевики тоже составляли особый отряд. В 1914–17 годах, как, впрочем, и во время Русско-японской войны, они оставались пораженцами, в то время как большинство оппозиционных групп в России в годы Первой мировой войны выступило на защиту отечества. Но и политическая обособленность большевиков опять-таки послужила не ослаблению, а усилению партии — особенно после Февральской революции, — так как миллионы рабочих и крестьян относились к войне отрицательно и не разделяли национальный энтузиазм, охвативший верхние слои общества [46].

Казалось, эксцентричность Ленина достигла предела в апреле 1917 года, когда он призвал заменить только что созданное Временное правительство Советами рабочих и солдатских депутатов [47]. Этот лозунг ошарашил не только политических противников, но и очень многих большевиков. Говорилось о том, что, проведя много лет в эмиграции, Ленин утратил чувство реальности [48]. Каких-нибудь полгода спустя этот экстравагантный вождь уже находился у власти и возглавил процесс, которому суждено было переломить всю русскую (да и не только русскую) историю. Произошло это не в последнюю очередь оттого, что радикализм Ленина в борьбе со старым порядком, по крайней мере в той форме, в какую Ленин облек свои призывы в 1917 году, полностью отвечал чаяниям большинства простых людей. Позднее, объясняя причину победы большевиков, Троцкий говорил о том, что против восстания были «все», кроме большевиков; но большевики, добавлял Троцкий, — это и был народ [49].

Будучи одним из ведущих актеров октябрьской драмы, Троцкий здесь явно преувеличивал. Однако в его словах есть зерно истины; примерно то же говорили и некоторые противники большевизма. Федор Степун писал, например, что Ленин был открыт «всем вихрям революции» и эта открытость совпала с «темными, разрушительными инстинктами народных масс» [50]. Летописец русской революции Николай Суханов тоже считал, что если кто и обладал хоть каким-то влиянием на радикально настроенные народные массы, то это были большевики [51]. Приверженцам Ленина удалось внушить большей части населения, что борьба против большевиков — это борьба против революции. Отождествление большевизма и революции, несомненно, стало (особенно с осени 1917 года) важнейшей причиной того, что партия, изолированная внутри интеллигенции, с такой легкостью пришла к власти [52].

Изменились ли отношения между большевиками и народом после переворота? На первый взгляд — да. В годы Гражданской войны большинство населения отвернулось от большевиков, сражалось с ними или сопротивлялось им пассивно [53]. То, что партия в этих условиях выжила, кажется почти чудом. И тем не менее, если бы большевики действительно полностью потеряли (как это часто утверждают) связь с народными массами, партия не сумела бы удержаться в седле. Верно, конечно, что большинство народа отвергало государственный террор, установленный во время Гражданской войны. Однако новая диктатура сумела извлечь определенную выгоду из настроений большинства. Ибо разочарование в большевиках вовсе не означало развенчания революционного мифа. Ненависть к старому режиму, ко всем его институтам по-прежнему владела народными низами. Никакая политическая группировка, сочувствующая порядкам, какие существовали в стране до февраля (и даже до октября) 1917 года, не имела шансов на успех в стране, опьяненной мифом революции [54]. Поэтому Белые армии — самый решительный и наилучшим образом организованный враг большевиков — были с самого начала обречены на поражение.

Но как обстояло дело с партиями, которые, подобно большевикам, выступали за революцию? Что можно сказать о социалистах-революционерах (с.-р.), защищавших интересы крестьян и собравших большинство голосов на выборах в Учредительное собрание в ноябре 1917 года? О меньшевиках, у которых было много приверженцев среди промышленного пролетариата? [55] Только то, что этим партиям явно не хватало решительности. Не оказав практически никакого сопротивления перевороту 7 ноября 1917 года и разгрому Учредительного собрания двумя месяцами позже, эти партии морально разоружили тех, кто их поддерживал [56]. Заметим, что утрата веры в идеального царя не заставила народные массы отказаться от вековых представлений о стиле государственного руководства. Власть, по этим представлениям, должна была быть сильной, независимой и безраздельной. Не потому ли Временное правительство, не обладавшее этими качествами, не внушило народу почтение к себе? И эсеры, и меньшевики, которым в кризисных ситуациях всегда не хватало энергии и решительности, увы, тоже не отвечали этому стародавнему идеалу правления. Насколько иначе вели себя большевики! Они были жестокими и вероломными, они находили возможным попросту не считаться ни с «буржуазной», ни с советской законностью. Вот уж кого нельзя было упрекнуть в нерешительности. Так возникла парадоксальная ситуация, которую эмигрантский автор Петр Сувчинский описывал следующим образом: после свержения царя в мировоззрении народа возник вакуум, заполнить который Временное правительство было не в состоянии. И тогда совершенно неожиданно (как думает Сувчинский) значительная часть народа обрела идеал правителя и законного преемника старой обанкротившейся власти — в лице большевиков [57].


9. Vae victoribus — горе победителям. Финал

Царская власть, с которой интеллигенция так страстно боролась с самого своего возникновения, казалась ей вместе с тем и настолько всемогущей, что она не рассчитывала на скорое крушение самодержавия и возможность взять власть в свои руки. Практика и технология власти совершенно не занимали интеллигенцию, она отождествляла себя с жертвами. По-иному обстояло дело с большевиками. 17-й год и последующие события показали, что большевики были, в сущности, исключением внутри «ордена». Только большевикам во главе с Лениным удалось соединить радикальный утопизм с исключительно трезвым пониманием механизмов насилия [58]. Вот почему они добились самого большого успеха среди всех групп интеллигенции и превратили «орден» (или хотя бы часть его) из кучки беспочвенных мечтателей в господствующий слой гигантской империи. Но уже через десять лет после своего триумфа «орден» лишился власти, а еще через десять лет большая его часть была физически уничтожена.

В борьбе Сталина со старыми большевиками парадоксальным образом нашел свое завершение бунт народных масс против петербургской России — бунт, начавшийся на грани веков. Ибо старая «ленинская гвардия», где сохранялись нравы и традиции дореволюционной интеллигенции, была не чем иным, как детищем старой России — и ее пережитком. Хотя «орден» сражался с самодержавным государством, он в то же время был органически связан с ним и с его культурой. Он составлял, пожалуй, самую европеизированную часть верхних слоев общества, ориентированных на Запад. Оттого и мышление, и образ действий «ордена» оставались чуждыми и подозрительными для народных масс, несмотря на процесс идеологического сближения. Космополитизм интеллигенции выглядел чем-то слишком уж элитарным в глазах народа, да и в глазах нового поколения большевиков — людей, которые, как правило, вышли из крестьян и пролетариев. Низы, выброшенные на поверхность общества революцией, значительно способствовали изменению политической культуры в стране: эта культура приобретала все более традиционный облик [59]. Она сохраняла даже некоторые допетровские, патриархально-коллективистские элементы. А большевики первого призыва с их выраженным индивидуализмом и критицизмом, страстью к спорам, склонностью к идейной и фракционной борьбе нарушали стиль этого древне-нового мышления [60]. По сути дела, здесь столкнулись две эпохи. В этом, как нам кажется, надо искать одну из главных причин, почему Сталину удалось сравнительно легко победить подавляющее большинство ленинских соратников.

Десять лет спустя многих старых большевиков, лишенных влияния и власти, ожидало физическое уничтожение. Гордые победители Семнадцатого года разделили судьбу прочих отрядов интеллигентского «ордена» — почти всех, кто вовремя не эмигрировал. Так закончилась столетняя история русской революционной интеллигенции. В 1936–38 годах погибло большинство ее последних представителей. Каким издевательством звучали заявления официальной пропаганды, по-прежнему славившей революционеров, в то время как сталинский режим безжалостно искоренял всякое инакомыслие и всякий дух бунтарства — главные, определяющие черты «ордена».

Почему же диктатор не отказался от наследия революционной интеллигенции окончательно? Потому что советское государство, несмотря на то что оно истребило многих своих основателей, по-прежнему черпало свою легитимацию в событиях 1917 года. Отказ от революции был бы равносилен самоотречению.

***

Учрежденный сверху культ революционной интеллигенции способствовал не распространению, а как раз дискредитации ее идей. Многим казалось, что в диссидентском движении 60-х годов возродились некоторые характерные черты «ордена»: нонконформистское поведение, нравственный накал, ригоризм, непримиримость ко всем формам гражданского и политического угнетения. Однако многие диссиденты сознательно отмежевались от своих предполагаемых предков, решительно отбросив их идеологию. Они, например, были решительно против народопоклонства и против революционного насилия. 17-й год для большинства из них был не началом новой эпохи, а величайшей катастрофой отечественной истории. При этом революционную интеллигенцию они считали чуть ли не главным виновником этой катастрофы. Вот почему вопрос о включении ее представителей в галерею предшественников диссидентства казался весьма спорным. По существу, «орден», возникновение и гибель которого связаны с глубочайшими катаклизмами русской истории, остался без наследников.


Примечания

1. См.: Франк С. Этика нигилизма // Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. М., 1909. С. 175–210, зд. с. 204–205; Федотов Г. Трагедия интеллигенции // Федотов Г. Новый Град. Сборник статей. Нью-Йорк, 1952. С. 9–58. См. также: Изгоев А. Об интеллигентской молодежи // Вехи. С. 97–124, зд. с. 118.
2. См.: Струве П. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Из глубины. Сборник статей о русской революции. Париж, 1967. С. 289–306.
3. См.: Чичерин Б. Воспоминания Бориса Н. Чичерина. Московский университет. М., 1929, С. 153–158; Нифонтов А. 1848 год в России. Очерки по истории 40-х годов. М., 1931; Riasanovsky N. A Parting of Ways. Government and the Educated Public in Russia 1801–1855. Oxford, 1976.
4. См.: Riasanovsky. Parting of Ways. P. 249–250; Berlin I. Russische Denker. Frankfurt am Main, 1981. P. 164–190; Confino M. On Intellectuals and Intellectual Traditions in Eighteenth- and Nineteenth-Century Russia // Daedalus. 1972. Vol. 2. P. 117–149; Нифонтов. 1848 год; Анненков П. Литературные воспоминания. M., 1960. С. 135–374; Герцен А. Былое и думы // Герцен А. Сочинения. Т. 4–6. М., 1956–1957.
5. См.: Mosse G.L. Die Nationalisiserung der Massen. Politische Symbolik und Massenbewegungen in Deutschland von den Napoleonischen Kriegen bis zum Dritten Reich. Frankfurt am Main, 1976; Anderson M. The Ascendancy of Europe. Aspects of European History 1815–1914. L., 1971. P. 140–173; Namier L.B. Nationality and Liberty // Namier L.B. Avenues of History. L., 1952. P. 20–44.
6. Talmon J. The Unique and the Universal. L., 1965. P. 41–42.
7. Франк С. Крушение кумиров Берлин, 1924. С. 15–16.
8. Schieder Th. Das Problem der Revolution im 19. Jahrhundert // Schieder Th. Staat und Gesellschaft im Wandel unserer Zeit. Studien zur Geschichte des 19. und 20. Jahrhunderts. München, 1957. P. 11–57.
9. Namier L.B. 1848: The Revolution of the Intellectuals. L., 1950; Talmon J. Political Messianism: The Romantic Phase. L., 1960.
10. Федотов Г. Carmen Saeculare // Путь. 1928. № 12. С. 101–116.
11. См.: Полонский В. Жизнь Бакунина 1814–1874. Л., 1926.
12. См.: Nahirny V.C. The Russian Intelligentsia. From Torment to Silence. New Brunswick, N.J., 1983; Malia M. Was ist Intelligentsia // Russland vor der Revolution. Staat und Gesellschaft im Zarenreich / Ed. R. Pipes. München, 1977. P. 253–286; Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955. С. 37.
13. Герцен. Сочинения. Т. 5. С. 604–607.
14. См.: Федотов. Трагедия.
15. Бердяев. Истоки. С. 44.
16. v. Rochau A.L. Grundsätze der Realpolitik angewendet auf die staatlichen Zustände Deutschlands. Stuttgart, 1859. P. 59.
17. См.: Nipperdey Th. Grundprobleme der deutschen Parteigeschichte im 19. Jahrhundert // Nipperdey Th. Gesellschaft, Kultur, Theorie. Gesammelte Aufsätze zur neueren Geschichte. Göttingen, 1976. S. 89–112, зд. S. 96.
18. Бердяев. Истоки. С. 19.
19. См.: Leontovitsch V. Geschichte des Liberalismus in Russland. Frankfurt am Main, 1957. P. 140.
20. Воспоминания Бориса Чичерина. С. 114; Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М., 1866. С. IX–Х.
21. См.: Костюшко И.И. Крестьянская реформа в Царстве Польском. М., 1962. С. 75.
22. Воспоминания Бориса Чичерина. С. 67.
23. Струве. Исторический смысл русской революции.
24. Воспоминания Бориса Чичерина. С. 14–16, 20–22, 29–31.
25. См.: Федотов. Трагедия. С. 42–44; Он же. Революция идет // Современные записки. 1929. № 39. С. 306–359; Булгаков С. Героизм и подвижничество // Вехи. С. 23–69; Франк. Этика нигилизма; Venturi F. Roots of Revolution. A History of the Populist and Socialist Movements in Nineteenth-Century Russia. Chicago, 1983. P. 472–473.
26. Бердяев Н. Философская истина и интеллигентская правда // Вехи. С. 2; Он же. Духи русской революции // Из глубины. С. 71–106; Гершензон М. Творческое самосознание // Вехи. С. 70–96; Федотов. Трагедия. С. 29, 38–45; Франк. Крушение.
27. Гершензон. Творческое самосознание; Venturi. Roots. P. 505.
28. Струве П. Интеллигенция и революция // Вехи. С. 156–174.
29. См.: Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1980. С. 410–424; Зайончковский П.А. Российское самодержавие в конце XIX столетия (политическая реакция 80-х и начала 90-х годов). М., 1970; Byrnes R.F. Pobedonoscev. His Life and Thought. Bloomington, 1968; Leontovitsch. Geschichte des Liberalismus; Rogger H. Russia in the Age of Modernisation and Revolution 1881–1917. L., N.Y., 1983. P. 8.
30. Письма Победоносцева к Александру III. М., 1925. Т. 2. С. 335; Витте С. Воспоминания. Берлин, 1922. Т. 1. С. 296.
31. Письма Победоносцева к Александру III.
32. Победоносцев К. Московский сборник. М., 1896. С. 67–75, 149–151, 182–184; Флоровский. Пути. С. 412.
33. См.: Федотов. Трагедия; Он же. Революция идет.
34. Витте. Воспоминания. Т. 3. С. 272–273; v. Laue Th. Sergei Witte and the Industrialisation of Russia. Columbia, 1963. P. 34; Geyer D. Die Russische Revolution. Historische Probleme und Perspektiven. Göttingen, 1977. P. 23.
35. Витте. Воспоминания. Т. 2. С. 441–443, 467–472.
36. Витте. Воспоминания. Т. 1. С. 467–472; Он же. Самодержавие и земство. СПб., 1908. С. 16, 194.
37. Laue. Witte. P. 101–102, 170–171, 22; Thalheim K. Die wirtschaftliche Entwicklung Russlands // Russlands Aufbruch ins 20. Jahrhundert. Politik-Gesellschaft-Kultur 1894–1917 / Ed. G. Katkov, N. Poppe, G. v. Rauch. Freiburg, 1970. P. 101.
38. Laue. Witte. P. 161–162, 305; Витте. Самодержавие. С. 44–45, 203–211; Кони А.Ф. Сергей Юльевич Витте. Отрывочные воспоминания. М., 1925. С. 24–26; Милюков П.Н. Воспоминания (1859–1917). Нью-Йорк, 1955. Т. 1. С. 241–242.
39. Ленин В.И. ПСС. М., 1958–1965; Плеханов Г.Б. Сочинения. М., 1924–1928. Т. 13. С. 215. Т. 9.
40. См.: Булгаков С. Два града. Исследования о природе общественных идеалов. М., 1911. Т. 2. С. 159–163; Струве. Исторический смысл русской революции; Pipes R. Struve: Liberal on the Right, 1905–1944. Cambridge Mass., 1980. P. 77; Geyer. Die Russische Revolution. P. 30.
41. См.: Франк С. Ницше и этика любви к дальнему // Проблемы идеализма. Сборник статей. М., 1902. С. 137–197; Бердяев Н. Этическая проблема в свете философского идеализма // Бердяев Н. С. 91–136; Франк С. Биография П.Б. Струве. Нью-Йорк, 1956. С. 28–29; Lane A.N. Nietzsche in Russian Thought. Ph. D. Thesis. Ann Arbor, Mich., 1976.
42. Pipes. Struve. P. 66–114; Scherrer J. Die Petersburger Religiös-Philosophischen Vereinigungen. Die Entwicklung des religiösen Selbstverständnisses ihrer Intelligencija-Mitglieder, 1901–1917. Wiesbaden / Berlin, 1973; Burbank J. Intelligentsia and Revolution. Russian Views of Bolshevism 1917–1922. N.Y., Oxford, 1983. P. 131; Милюков. Воспоминания. Т. 1. С. 256; Гершензон. Творческое самосознание. С. 92–94; Маковский С. На Парнасе «Серебряного века». Мюнхен, 1962; Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. Нью-Йорк, 1956. Т. 1. С. 195–196.
43. Ленин. ПСС. Т. 6. С. 127.
44. Валентинов Н. (Вольский). Встречи с Лениным. Нью-Йорк, 1979. С. 252–254; См. также: Бердяев. Истоки. С. 96–97; Степун Ф. Мысли о России // Современные записки. 1927. № 33. С. 347–348; Luks L. Entstehung der kommunistischen Faschismustheorie. Die Auseinandersetzung der Komintern mit Faschismus und Nationalsozialismus. Stuttgart, 1985. P. 198.
45. Федотов. Революция идет; Блок А. Народ и интеллигенция // Блок А. Собрание сочинений. М., 1962. С. 318–328.
46. Милюков П. Россия на переломе. Париж, 1927. Т. 1. С. 11–28; Федотов. Революция идет; Он же. Проблемы будущей России // Современные записки. 1930. № 43. С. 406–437; Suchanow N. 1917. Tagebuch der russischen Revolution. München, 1967.
47. Ленин. ПСС. Т. 31. С. 103–118.
48. См.: Suchanov. Tagebuch. P. 295; Abramovitsch R. Die Sowjetrevolution. Hannover, 1963. P. 46.
49. Trotzki L. Geschichte der russischen Revolution. Frankfurt am Main, 1973. Vol. 3. C. 842.
50. Степун. Сбывшееся. Т. 2. С. 104.
51. Suchanov. 1917. P. 418.
52. См.: Suchanov. 1917. P. 577–692; Trotzki. Geschichte. Vol. 3. P. 858–978; Ferro M. The Bolshevik Revolution. A Social History of the Russian Revolution. L., 1985. P. 224–267; Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution 1917–1932. Oxford, 1985. P. 54–60; Service R. The Bolshevik Party in Revolution. A Study in Organisational Change 1917–1923. L., 1979. P. 37–62. Милюков. Россия. Т. 1.
53. См.: Schapiro L. The Origin of the Communist Autocracy. Political Opposition in the Soviet State. First Phase 1917–1922. L., 1955; Carr E.H. A History of Soviet Russia. The Bolshevik Revolution 1917–1923. L., 1966. Vol. 2. P. 151–268; Broido V. Lenin and the Mensheviks. The Persecution of Socialists under Bolshevism. Worcester 1987, P. 63–65; Mawdsley E. The Russian Civil War. L., 1987.
54. Schapiro. The Origin. P. 348–350; Abramovitsch. Die Sowjetrevolution. P. 179–181; Федотов Г. Народ и власть // Вестник РСХД. 1969. № 94. С. 79–95.
55. Broido. Lenin. P. 80–81; The Mensheviks. From the Revolution of 1917 to the Second World War / Ed. L.H. Haimson. Chicago, L., 1974. P. 96–98, 116–118; Brovkin V. The Mensheviks´ Political Comeback: The Elections to the Provincial City Soviets in Spring 1918 // The Russian Review. 1983. Vol. 42. P. 1–50.
56. См.: Чернов В. Перед бурей. Воспоминания. Нью-Йорк, 1953. С. 356–366; Вишняк М. Дань прошлому. Нью-Йорк, 1954. С. 353–381.
57. Сувчинский П. К познанию современности // Евразийский временник. 1927. № 5. С. 7–27, зд. с. 10–12.
58. См.: Бердяев. Истоки. С. 95.
59. См.: Федотов Г. Русский человек // Федотов Г. Новый град. С. 59–88: Он же. Проблемы; Он же. Трагедия; Бердяев Н. Новое средневековье. Размышления о судьбе России и Европы. Берлин, 1924.
60. Tucker R.C. Stalin as Revolutionary 1879–1929. A Study in History and Personality. N.Y., 1973; Trotzki L. Mein Leben. Versuch einer Autobiographie. Berlin, 1961.

Источник: Форум новейшей восточноевропейской истории и культуры. Русское издание. 2016. № 1.
http://gefter.ru/archive/20389
Tags: Люкс, статьи об интеллигенции
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment