Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Categories:

Об историческом феномене интеллигенции

RELIGARE («РЕЛИГИЯ и СМИ»)


26 мая 2018

Василий Щипков

Похищение традиции и секулярное пастырство

об историческом феномене интеллигенции

В русском языке термин "интеллигенция" обозначает определенную субкультуру, однажды возникшую в России. Русская интеллигенция сочетала в себе оппозиционность социальному порядку, роль носителя моральных норм, а также закрепляла за собой право толковать культурные смыслы и формировать представления об общественном идеале. Принято считать, что в России социальный феномен интеллигенции приобрел исторические формы к 60-м годам XIX века. Сам термин приписывают русскому писателю и публицисту П.Д. Боборыкину, заимствовавшему его из немецкого языка и вложившему в него новый смысл [см., например, 1, с. 6].

Однако феномен интеллигенции, предводителей культуры, возникает не в России и значительно раньше XIX века. Он утверждается в западном обществе на заре Нового времени. Этот слой людей не всегда обозначался определенным термином. В Европе термин "интеллигенция" почти не использовался, но сам феномен существовал и всегда обладал неизменными основополагающими чертами.

В этом широком смысле "интеллигенция" означает носителей ценностей Просвещения, операторов идеологии Нового и Новейшего времени, Большого Модерна 1. В России и других странах, не знавших реформации и "отстававших" от западного культурного мейнстрима, или вовсе нехристианских странах (например, в Турции), но стремившихся в Европу, интеллигенция надолго стала особой субкультурой, образцом поведения для части общества.

На Западе, где зародилась эта позднесредневековая, или ранневозрожденческая, субкультура, она быстро стала доминирующей (стала культурой), поэтому особого названия за ней не закрепилось – там "интеллигенцией" были все интеллектуалы и люди творческих профессий, ощущавшие себя вестниками перемен, носителями доминирующей культуры Нового времени. Интеллигенция же в "догоняющих" странах ощущала себя вторичной, занималась в основном пересказом подслушанных в Европе идей ("ей, этой горсти, принадлежит монополия европейской образованности...", С.Н. Булгаков [3, с. 29] ) и становилась, таким образом, частью этого единого идеологического организма, не лишенного иерархии и авторитетов. Это европейское происхождение интеллигенции и ее органическую связь с западной культурой Нового времени косвенно признают и авторы сборника "Вехи". М.О. Гершензон отмечает, что "наша интеллигенция справедливо ведет свою родословную от петровской реформы" [4, с. 82], а С.Н. Булгаков прямо называет интеллигенцию созданием Петровым [3, с. 29].

Любому обществу требуется механизм сохранения и передачи традиции, в частности нужны люди, которые сохраняют в каждом поколении ключевые культурные смыслы и тексты. История знает, что в каждом обществе существовали те, кто сохранял это ядро культурообразующей, религиозной традиции, ненаследственную память, которая не могла передаваться автоматически, непосредственно от родителей детям без искажений и потерь. К этой памяти относятся обряды, священные тексты, церемонии, молитвы, а позже – Писание и Предание, на которых основываются культурные, правовые и этические нормы.

По мере дискредитации духовного сословия – людей религиозных текстов и традиции – укреплялся тот, кто хотел сам стать главным хранителем культуры. Интеллигенция – та часть общества, которая претендовала на функции нового клира. Светские интеллектуальные авторитеты стали новыми "отцами" и "пастырями" народа и властей. Возникновение феномена интеллигенции – это причина и главный результат секуляризации. Борьба с Церковью в Новое время воодушевлялась предвкушением того, что с победой над ней можно будет присвоить ее функции и полномочия, установив на них свою монополию.

Глубинная суть феномена интеллигенции объясняется через метафору секуляризованного духовенства. Духовенство обладает духовной властью, которая воплощается в трех полномочиях: совершение таинств, экзегетика (толкование текстов) и гомилетика (проповедь). Все три сферы в секуляризованной форме попыталась освоить интеллигенция.

Интеллигенция – новые люди текста, новое духовенство секулярной эпохи. Вряд ли можно найти более полный образ интеллигента, чем образ священника, поменявшего совершение церковных таинств на постижение тайн науки, искусства и политики. Основу того феномена, который мы в русском языке называем "интеллигенция", на всем протяжении новой и новейшей истории составляло пастырство. Творческие способности, политическая смелость, интеллектуализм и другие яркие качества интеллигенции или их отсутствие были лишь приложением к функции пастырства – тому главному, что составляло дух и суть этого феномена. Интеллигенция – это церковные чтецы, которые объявили себя духовенством в обход таинства рукоположения. И как раскольники, они посвящали свою жизнь оправданию и легитимации себя (осуществляли определенное давление на общество): создавали собственные "священные тексты", по-новому трактовали традицию, строили свои новые "храмы" и организовывали в них жизнь по своей новой задумке. Создавалась новая церковь и новая вера, которую разные авторы называли гностической, "атеистической" или "интеллигентски-гуманистической" [3, с. 34].

Социолог Карл Маннгейм (Karl Mannheim), возлагавший на интеллигенцию особую миссию в истории Нового и Новейшего времени, прямо заявлял, что именно интеллигенция взяла на себя религиозную функцию общества после Средних веков: "...Решающим фактором современности, отличающим ее от состояния Средних веков, является то, что монополия церковной интерпретации мира, принадлежавшая касте священнослужителей, была сломлена и на месте закрытого, строго организованного слоя интеллектуалов возникла интеллигенция" [5, р. 10]. И добавлял: "Им приходилось бороться за благосклонность общества, которое, в отличие от общества клерикальной эпохи, уже не поддавалось влиянию без их [интеллигенции] собственных усилий" [5, р. 11].

История идей Нового времени – это история попыток интеллигенции легитимировать захваченную духовную власть через конструирование новой иерархии и нового духовного центра, насаждая идеи, которые могли бы занять место Бога.

Духовная власть, данная духовенству Богом, имеет пределы, ограничиваясь идеей равенства всех перед Богом. Священник выделен из всех прихожан и ставится через рукоположение пастырем над народом, однако в конечном счете он является таким же прихожанином, частью народа, потому что перед Богом все равны. Интеллигенция же всегда чувствовала свою противопоставленность народу и традиционной культуре, потому что в борьбе за духовную власть над людьми не ставила в центр человеческого бытия Бога, предельное объединяющее и уравнивающее всех начало.

Обожествление идей равенства, братства, свободы, а позже и "общечеловеческих ценностей" стало необходимой составляющей жизни без Бога. Новая секулярная идеология оправдывала свою безбожность, доказывая, что может выполнять те же функции без Божественного начала – утверждать новую идею высшего блага формами высокой справедливости и всеобщего равенства, а также подменяя идею рая политическими и научными утопиями, дававшими ход развитию светского права и науки. В России практика жизни в такой религиозно-секулярной инверсии хорошо известна и понятна старшему поколению по советскому периоду.

Интеллигенция, формировавшаяся по образцу секулярного клира, в широком историческом смысле – это "новые", "прогрессивные", "лучшие" люди, революционный класс, которые со времен, уходящих корнями в позднее Средневековье, стремились волевым усилием взять в свои руки дух истории. Как сказали бы постмодернисты, получить власть над дискурсом. Интеллигенция рекрутировалась из всех сословий. В основе этого феномена лежали не организации и группы, а состояние духа тех, кто стремился не только к власти над умами и мировоззрением, но к гораздо большему – создавать эти умы заново по собственным лекалам, творить нового человека.

Эти люди не поднимались по карьерной или духовной лестнице, не совершали путь наверх, потому что не ощущали себя внизу. Желание социального, интеллектуального, духовного роста – это разные проявления чувства стыда, несоответствия человека идеальному себе, божественному образу в себе, а также чувства вины – несоответствия ожиданиям Бога. Открыватели Нового времени отказались от стыда и вины, а сосредоточились на обиде – чувстве, что окружающий мир, люди, Бог искажены и не соответствует им – новым, "лучшим" людям. Однажды заявив о своей власти над историей, они не пошли путем совершенствования себя. Их отношения с миром, с культурой и традицией – это отношение агрессора и жертвы. Совершить насилие над миром под лозунгом "пусть лучше он прогнется под нас".

В основу этого мировоззрения легла переосмысленная сотериология, учение о спасении человека, по сути, новая вера, заместившая христианство и убежденная в том, что избавить человечество от страданий можно на земле рационально-волевым усилием "лучших" людей.

"Лучшие" люди стали силой менять мир, цели и смысл истории. Исторический процесс из воплощения пути личного религиозного спасения, превратился в фабрику постоянных экспериментов, выполняемых по запланированным схемам и чертежам человеческих несовершенств. Управляющими этой фабрикой были люди, заложившие мировоззренческий фундамент будущей интеллигенции.

Если, например, говорить о современной России и попытаться составить список из наиболее ярких представителей интеллигенции сегодняшнего дня, то в него войдут самые разные люди: известные преподаватели, отдельные тележурналисты, некоторые родственники олигархов, единичные представители духовенства, несколько врачей, многие артисты, политики. Сложность определения четких признаков интеллигента связана с тем, что эта общность основывается на признаках неформальных, происходящих из области духа.

Принадлежность к интеллигенции не определяется степенью образованности и силой морального авторитета, творческими способностями и оппозиционностью. Интеллигентом может стать каждый путем декларации собственного гена морального превосходства и культурно-исторической избранности. Интеллигенция оправдывает свою власть собственной природой. Стать интеллигенцией – значит сделать определенный этический выбор, перейти черту и сказать себе: "Да, я имею на это право, потому что достоин этого". Интеллигенция – самоназначенные надзиратели за историческим процессом.

Итак, со времени Возрождения интеллигенция выполняет функции нового клира и обладает внутренней тягой к созданию своей религии и новой "церкви" для легитимации своего статуса.

Возникшие в Новое время зачатки новой религии (нетрадиционной, квазирелигии) искали своего воплощения от столетия к столетию. Поиски от рационализма и идеализации природы через сциентизм, утилитаризм и позитивизм приближались к той форме, которую С.Н. Булгаков назвал атеизмом, А.Ф. Лосев сравнил бы с предельным, идеалистическим материализмом, материализмом античным, платоновским, пантеистичным, а современный британский богослов Дж. Милбанк определил бы как имманентизм.

Новая религия утверждала себя в борьбе с религиями традиционными, вытесняла религиозные мифы, главным образом христианские, из пространства мышления, но не успевала компенсировать их мифом своим, "рациональным", гностическим. Это привело к вакууму внутри мифического сознания, из которого было "насильственно" изгнано все "таинственное и чудесное" [6, с. 34]. Стало остро не хватать слов, эмоций, знаков, чтобы объяснять и описывать расколотый окружающий мир в его полноте [7, с. 76-84]. Возникшая пустота не могла сопротивляться внешнему "давлению", и однажды это привело к своеобразной имплозии – взрыву культурного пространства вовнутрь: мифическое сознание на рубеже XIX-XX веков стало безудержно заполняться как традиционными религиями, так и различной экспериментальной эзотерикой и мистикой. В России это проявилось в форме Серебряного века. Культура, долгие годы сидевшая на секулярных "антибиотиках" и утратившая внутренние защитные механизмы, не смогла справиться с атакой новой мифизации (мифологизации), отделить в ней конструктивные элементы от деструктивных. Некоторые исследователи характеризовали этот процесс как "ремифологизацию" культуры (Е.М. Мелетинский), то есть мифологизацию заново; можно было бы называть его также хаотической мифологизацией или мифологическим возрождением. Первый этап этого кризиса привел к архаизации политической мифологии и двум мировым войнам XX века, крупнейшим в истории человечества. Второй этап – культурная революция 1960-х – к эмансипации человека до той степени "расчеловечивания", что сегодня уместно говорить скорее не о перспективах формирования новой антропологии, а о конце всякой антропологии как систематизированного взгляда на человека и трансформации антрологии в творческую практику, новое античное techne, искусство как ремесло, создающее уже не только вещи, но и самого человека как некую вещь в трансгуманистическом смысле, как "эго-машину" [8] (Сравните с описанием "человекобожия" у С.Н. Булгакова.). Таким образом, развитие интеллигентской "религии" последовательно вело к кризису культуры, традиционных мифологий и христианской антропологии.

Имплицитная и не всегда осознаваемая форма религиозности приучила интеллигенцию смотреть на мир и традиционную религию "извне". "Трансцендентальным", то есть априорно принимаемым и не познаваемым до конца, а потому стоящим всегда над историей, объявила себя сама познающая интеллигенция, новые люди, интеллигентское "Я". Все остальное, включая самые высокие категории, было предано духу циничной эмпирики. Это то состояние, когда человек смотрит на мир секулярными глазами и задает секулярные вопросы "как?" и "в результате каких обстоятельств?", ожидая получить математически запланированный, читай магический ответ на религиозный вопрос "почему?". Неслучайно, интеллигенция в начале XX века стала трактоваться как исключительно единственно эпистемологическое средство, с помощью которого общество может познать само себя вполне (К. Маннгейм).

Пройдя извилистый и долгий путь от "возрождения" человека до идеологии выхода человека из себя (трансгуманизма), от борьбы с религией до утверждения равного статуса традиционных религий и сект, традиции и революции, религиозное мировоззрение интеллигенции тем не менее всегда оставалось секулярным (но не безрелигиозным) по духу. История развития интеллигенции в западной культуре и в России – это история отхода от традиционной религиозности к различным формам секулярных религий и "обновленчества".

Тема существования у русской интеллигенции некой особой религиозности стала одной из центральных тем сборника "Вехи" (1909), ее прямо или косвенно затронули почти все авторы этого проекта – памятника русской социальной мысли начала XX века. Их общий интерес к вопросу о религиозности и христианском кризисе интеллигенции имеет особое значение, поскольку, как известно, по условиям составителя сборника М.О. Гер – шензона никто из авторов не знал содержания других статей до выхода книги [1, с. 9]. Этот кризис христианской веры объяснялся ими не столько религиозной пустотой (пристрастием к атеизму, позитивизму, радикальному социализму), сколько набравшей силу особой интеллигентской религиозностью, "религиозной природой" [9, с. 4], квазирелигией.

П.Б. Струве строит в "Вехах" рассуждение о религиозности интеллигенции от обратного – с утверждения, что таковая отсутствует. Он говорит, что главными мотивами русской интеллигенции были революционность и антигосударственничество при полном отсутствии мистической религиозности: он пишет, что в революционную борьбу интеллигенция привнесла "огромный фанатизм ненависти, убийственную прямолинейность выводов и построений и ни грана – религиозной идеи". Религиозность русской интеллигенции Струве называет "легендой", возникшей "с легкой руки, главным образом, Владимира Соловьева". Однако, отмечая "отщепенство" от религии и государства и устремленность к внешним политическим преобразованиям как постоянное состояние духа интеллигенции в России, Струве вынужден признать существование в ней постоянного иррационального начала – "мечтательности", "неделовитости", "легкомысленности в политике". Он не дает достаточного объяснения этому началу, видимо, будучи не до конца уверенным в его природе. И приходит к странному выводу, называя его особой религиозностью без собственно религиозного содержания: "Легковерие без веры, борьба без творчества, фанатизм без энтузиазма, нетерпимость без благоговения, – словом, тут была и есть налицо вся форма религиозности без ее содержания" [10, с. 142-143].

Форма религиозности без содержания, скрытая и "бессознательная религиозность" (Н.А. Бердяев [11, с. 11]), "бессознательное вероучение" (А.Ф. Лосев) – это и есть особенная религия, гностическое состояние, к которому прибегают для того, чтобы подняться "над" или выйти "за рамки" традиционной религиозности, выйти за пределы нравственных ограничений.

Автор "Вех" С.Л. Франк озвучил схожую мысль, определив интеллигента как "воинствующего монаха нигилистической религии земного благополучия" [12, с. 177]. В свою очередь С.Н. Булгаков обозначил в "Вехах" и позже развил в сборнике "Из глубины" мысль о том, что интеллигенция "первым членом своего символа веры сделала безбожие, вторым – революцию, а третьим – социализм" [13].

Одна из ключевых характеристик "религиозной природы" интеллигенции – это ее отношение к Церкви. Интеллигентность – это в том числе степень осознанного отхода от традиционного христианства в область иной религиозности, внесение корректировок в веру, чаще всего гностического содержания.

Интеллигент в связи с этим – всегда богослов вне церкви, который вносит свои коррективы в постулаты веры. Не только Толстой, но и другие представители интеллигенции пытались свободно, творчески переосмыслять богословие, начиная от самых легких форм типа критики разных проявлений церковной жизни и заканчивая крайней степенью антирелигиозной экзальтации типа Ж. Мелье и физическими гонениями против христиан. Интеллигент считает своим долгом если не открыто противостоять, то иметь некие "отношения" с Церковью, некоторое напряжение, вызванное задачей сохранять определенную степень самостоятельности и отдельности, быть никак не ниже и не в полном единстве с Церковью, а всегда на определенной дистанции: выше или вне ее.

Среди значительных русских философов Серебряного века классическим интеллигентом был сам Н.А. Бердяев. Это наиболее любящий интеллигенцию автор из всех участников "антиинтеллигентского" сборника "Вехи", отделявший "кружковую интеллигенцию", мелочную политическую "интеллигентщину" от "интеллигенции в широком, общенациональном, общеисторическом смысле этого слова", к которой он, безусловно, причислял и себя. Бердяев как образцовый по своей манере мышления русский интеллигент не только стоял на прилично-умеренных антиклерикальных позициях (христианство может быть вне Церкви), но и мимоходом вносил вольные и модные со времен В.С. Соловьева коррективы в христианское богословие самой манерой своих размышлений, рассуждая в стиле Я. Беме о "свободе зла", о "темной природе в Боге", о "противоречии" в лицах Святой Троицы, о христианских основаниях антихристианского бунта в культуре XIX-XX веков, о драме истории как продолжении "драмы", происходящей в вечности [14].

Но в конце жизни Н.А. Бердяев завещал передать свой дом в Кламаре (Франция) Русской православной церкви. Совершив на склоне лет этот, может быть, самый антиинтеллигентский поступок, он заставил задуматься людей своего круга. Это внешне незначительное событие в жизни философа до сих пор часто вспоминают, потому что не могут его до конца понять и принять. Вопрос здесь вызывает не столько то, что это был своего рода акт лояльности к "советской церкви", сколько несоответствие этого поступка самой личности философа, личности интеллигента.

Тема "Церковь и интеллигенция" сохранила значимость до сих пор. И хотя интерес к ней просыпается лишь эпизодически, она подспудно и постоянно присутствует в дискуссиях и рассматривается российской интеллигенцией как важнейший нерв многих идеологических споров о современной российской культуре и ее будущем.

При этом диалог интеллигенции с Церковью – это не беседа клира и паствы, а разговор разных религиозных организаций. Современный историк Ф.А. Гайда прямо отмечает, что интеллигенция представляет собой особую секулярную церковь, имеет черты "религиозного ордена со своими святыми, пророками, верой в прогресс и земной рай", поэтому Церковь историческую воспринимает как "противника" и "конкурента" [15].

Российский библеист А.С. Десницкий точно отразил суть этого "диалога", в котором интеллигенция ставит себя на равную позицию с Церковью как аналогичная по значимости историческая сила: "...Они существуют, и Церковь, и интеллигенция, и никогда одна из них не станет точно такой, какой другая хочет ее видеть. Тем более что и туда, и туда входят очень разные люди, а некоторые даже умудряются совмещать одно с другим, и не будет между ними полного согласия по всем вопросам". Десницкий, защищающий исторические привилегии интеллигенции, тем не менее признает, что это явление в России в XIX веке оформилось как религиозное движение, особая новая церковь. По его словам, когда христианство перестало удовлетворять "людей думающих и глубоко чувствующих", в России и "возникла интеллигенция, по сути, новый орден со сходной целью [выделено мной – В.Щ.]: обрести смыслы, сберечь их, донести до людей, показать им, как можно добродетельно жить, и преобразить их жизнь изнутри. Только вот вера в Бога уже не являлась для этого ордена обязательной, а по сути, часто воспринималась как помеха" [16]. Это состояние интеллигенции философ А. Б. Рогозянский объясняет через образ психологического реверса – перехода от принципа "я в системе Божиего мира" к принципу "Бог в моем внутреннем мире" [17, с. 35].

Интеллигенция опирается на гностическую идею. Этот гностицизм возникает в результате самопревозношения "лучших" людей Нового времени и предлагает путь за границы традиционной нравственности, "за границы" добра и зла, разрешая человеку по своему желанию определять, где доброе и где злое. Кроме того, он основывается на выстраивании новой духовной иерархии с помощью идеологизации хронологии: противопоставления нового как хорошего старому как плохому, "современного" – "традиционному". При этом именно интеллигенция решает, что должно называться "современным". Поэтому примирение, взаимопонимание и выработка единого языка между Церковью и интеллигенцией не могут произойти обоюдно и по согласию: середины между ними не может существовать, как не может быть гармонии между нравственным методом и гностическим. Принимая Церковь в ее полноте, становясь ее частью, интеллигент перестает быть интеллигентом (хотя может при этом оставаться интеллектуалом).

И в современную эпоху, которая наступает после постмодерна, гносис используется интеллигенцией как способ легитимировать свои исторические полномочия, обосновать свое право на историко-культурный волюнтаризм. Апелляция к абстрактному знанию ("чистой" науке, "чистому" искусству, неотвратимым "закономерностям" истории и т.п.) еще дает возможность оправдывать свои полномочия в борьбе за власть.

Религия интеллигенции, какие бы разнообразные метафоры для ее трактовки ни использовать, имеет одну постоянную и неизменную черту, один фундаментальный принцип: отказ от традиции. В этом смысле религия интеллигенции – это революция.

Поскольку появление интеллигенции – результат своеобразного культурного раскола, она не может существовать самостоятельно, с опорой на свою традицию: для развития она вынуждена всегда воспроизводить этот раскол. Революция становится методом жизни интеллигенции, своеобразной религиозной практикой.

Примеры сакрализации революции в русских революционных кругах начала XX века и образцы этого специфического революционно-религиозного состояния духа точно показал А.П. Козырев в статье "Антихрист и революция" [18]. Те люди, которых сегодня нередко относят к "лучшим" людям своего времени, свету интеллигенции, оправдывали, легитимировали революцию с религиозных позиций. Среди них – В.С. Соловьев, воспевавший в своем раннем творчестве особый религиозно-мистический дух перемен, А.А. Блок, ставивший "старообрядческого" Христа во главу революционного мятежа, Д.С. Мережковский, заявлявший, что "Христос – религиозный предел всякой революции", что религия и революция – это "одно и то же", "религия и есть революция, революция и есть религия". Или В.П. Свенциц – кий, основатель "Христианского братства борьбы", который еще до своего прихода в Церковь и рукоположения, в годы личного духовного кризиса фактически занимался проповедью революции, а террористов называл "святыми". Многие другие представители интеллигенции если не прямо говорили о революционном богословии, то косвенно признавали особую религиозно-историческую предопределенность и оправданность революции.

На связь революционной идеи и особой религиозности интеллигенции прямо указал в "Вехах" С.Н. Булгаков: "Я не могу не видеть самой основной особенности интеллигенции в ее отношении к религии. Нельзя понять также и основных особенностей русской революции, если не держать в центре внимания этого отношения интеллигенции к религии" [3, с. 31].

(продолжение следует)



Tags: "Вехи", Лосев, Маннгейм, Щипков, библиография, статьи об интеллигенции
Subscribe
promo intelligentsia1 июль 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments