Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Category:

Об историческом феномене интеллигенции - 2

(продолжение)

Тот же самый феномен революционной религиозности существует и в наши дни. Попытки представить политический протест как важнейшее религиозное событие в жизни личности и общества предпринимались в России в ходе протестов 2011-2012 годов и на Украине в ходе майдана 2013-2014 годов.

Публицист С. В. Чапнин сравнивал митинги на Болотной площади и проспекте Сахарова с "пятидесятницей христианской общественной жизни", катализатором духовой жизни общества. Он трактовал политический протест как некий духовный акт, как христианское политическое действие, которое еще "не вылилось в христианские митинги или пикеты", но уже "стало менять самосознание людей" [19].

Тему политического протеста как религиозного события подхватили через два года и украинские спикеры. В нашумевшей статье архимандрита Кирилла (Говоруна) "Богословие Майдана" была сделана попытка представить участие в вооруженном политическом протесте как высший нравственный поступок, превосходящий по своей религиозной значимости саму Церковь:

"...Майдан в своей ценностной составляющей значительно перерос и украинские церкви – все без исключения. Которые до Майдана и отчасти во время Майдана оставались преимущественно в двумерных отношениях церковь-государство, хотя какие-то держались за эти отношения больше, а какие-то – меньше. Лишь в последние дни Майдана украинские церкви начали подтягиваться до того уровня нравственного сознания и ответственности, которые продемонстрировал Майдан. От общих призывов к ненасилию они перешли к тому, чтобы делами и словами солидаризироваться с ценностями Майдана, осознав родственность его принципов с христианскими – Майдана, который явил множество примеров альтруизма, готовности к самопожертвованию, взаимопомощи и т.д.; избравший быть слабым, несмотря на свою численность; который имеет почти эсхатологические надежды на восстановление достоинства, которое Бог заложил в человеческую природу" [20].

Недавним и ярким примером реинкарнации идеи о революции как особом религиозном состоянии стала книга В.Д. Соловья "Революtion! Основы революционной борьбы в современную эпоху" (издательство "Эксмо", 2016, тираж 2000 экз.). В ней автор последовательно проводит мысль о том, что революция – это иррациональный акт ("Люди участвуют и будут участвовать в революциях, несмотря на знание того, что лучше после и вследствие них не станет, а, скорее всего, станет хуже") и единственный способ ощутить в современном обществе причастность к "Истории". "История" предстает в этом случае не просто как исторический процесс, но в качестве своеобразного божества, некой сверхъестественной энергии. Автор приходит к утверждению, что в причастности этой энергии, "в своем революционном действии человек на мгновение уподобляется богу". Причастность к революции и Истории предстает здесь одновременно и как элемент своеобразной секу – лярной сотериологии, и как способ самовозвеличивания, достижения состояния яко боги, способ ощутить власть над судьбами мира, пускай на ускользающее мгновение.

Вечная революция как вечное стремление к власти с одновременным религиозным оправданием этого стремления есть основа религии интеллигенции. Ее гностический характер не только предлагает выход за границы понятий о добре и зле, но и предполагает существование круга избранных.

Несмотря на то, что двери революции объявляются открытыми для всех, не скрывается то, что существует внутренний круг, избранное меньшинство, ядро революционного класса, или интеллигенции: "Людей с революционным психотипом (по-другому их еще можно назвать нонконформистами) в любом обществе немного. Нонконформистское ядро составляет всего лишь 3-5%, и похоже, что оно биологически детерминировано" [21, с. 149]. Ссылки на биологическую избранность указывают не столько на сегрегационный или расистский тип революционной идеи, сколько на ее гностические корни. Хотя и расизм сам по себе, безусловно, гностичен.

Комплекс тем, связанных с феноменом интеллигенции как специфической части общества, интересовал не только русских авторов.

В ту же самую историческую эпоху, когда работали авторы "Вех", феномен интеллигенции в западной культуре и истории пытался осмыслить немецкий и английский социолог Карл Маннгейм, выступивший апологетом интеллигенции как ведущей исторической силы Новой и Новейшей истории. В книге "Идеология и утопия" (1929) он посвятил отдельный раздел интеллигенции, которую понимал не в обычном европейском смысле как сообщество интеллектуалов, а как совершенно особый элемент общества, не относящийся к конкретному классу или слою. И хотя тема России и проблема русской интеллигенции Маннгейма не интересуют и не упоминаются им, он использует понятие "интеллигенция" почти в том же значении, что и авторы "Вех".

Исторические функции и качества интеллигенции (европейской), о которых говорит Маннгейм, вытекают из его концепции об историческом развитии. Эта концепция основана на двух категориях – "идеологии" и "утопии". Первая консервирует общество, вторая ведет к прорывам и развитию. Эта концепция интересна тем, что делает попытку обосновать и оправдать замену религиозного сознания на утопическое, а также поднять роль интеллигенции на небывалую высоту: поставить ее не только над обществом, но и сделать главным элементом в механизме исторического процесса, всего человечества.

По Маннгейму [22, S. 170], каждая историко-культурная эпоха была "оплетена" представлениями о бытии, которые выходили за границы этого бытия (были трансцендентальными). Однако эти представления были для людей не утопиями, а идеологиями, поскольку отражали ценности и порядок этих конкретных эпох и охраняли их. Эти идеологии были "органично" (то есть нереволюционно) встроены в современные им картины мира. Средневековый порядок держался на Церкви и феодализме и существовал до тех пор, пока ему удавалось сохранять идею о рае, обещать людям рай, который находится за границами земной истории, в потустороннем мире. Идеи, обращенные к традиции и сохранению существующего порядка вещей, Маннгейм и называет идеологией. По Маннгейму, идеологии начали трансформироваться в утопии только тогда, когда появилась особая группа людей, которая начала конструировать свой образ рая как образ идеального будущего и обещать его обществу. Утопия – это такая идеология, которая находится в несоответствии с окружающим социальным бытием и действует не ради сохранения традиции, а с целью ее "взрыва", слома.

Для Маннгейма в эпоху современности общество сталкивается с множеством интерпретаций себя и распадается на множество противостоящих частей. И единственная возможность не впасть в релятивизм, не потерять ощущение исторического развития, не стать жертвой идеологий, препятствующих развитию, – найти точку сборки социальной реальности. Такой точкой, по Маннгейму, и является интеллигенция. Если в своих немецкоязычных работах он использовал термин "Intelligenz", то в английских прижизненных переводах и публикациях он параллельно употребляет и слово "Intelligentsia".

"В мире, все более интенсивно раздираемом классовым делением, существует один слой, который весьма трудно выявляем, почти не выявляем для социологии, ориентированной просто на изучение классов. Однако особое социальное положение этого слоя может быть очень хорошо описано. Этот слой представляет собой некую середину, но не в виде отдельного класса. Это слой, говоря образно, не парит [одиноко] в безвоздушном пространстве над всеми классами. Совсем наоборот: он объединяет в себе все те импульсы, которые пронизывают это социальное пространство" [22, S. 126].

Таким образом, по мысли Маннгейма, интеллигенция не принадлежит к какому-то конкретному общественному классу или слою, но объединяет их в себе, присутствует везде, вбирает в себя все существующие взгляды на окружающее общество и все виды мировоззрений.

Чтобы подчеркнуть неопределенность границ этой группы, ее особый статус, Манн – гейм использует определение "freischwebende" (нем.) – "свободно парящая", "подвисшая в воздухе". Это описание во многом пересекается с определением интеллигенции С.Н. Булгакова, который говорит о ней как о слое, склонном к "утопизму" и обладающем "недостаточным чувством действительности", оторванном от социальной реальности [3, с. 32]. К. Маннгейм, как и русские авторы, не дает окончательного определения этому термину, а в качестве синонимов слова "интеллигенция" использует множество выражений: оторванная от социума и свободно парящая интеллигенция (нем. sozial freischwebende Intelligenz или англ. socially unattached intelligentsia, socially free-floating intelligentsia), бесклассовый слой (нем. klassenlose Schicht), социальные и политические трегеры (нем. soziale und politische Träger), довесок к классу (нем. Anhängsel einer Klasse), социальная "не-сущность" (англ. social non-entity) и социальное ничто, точка ноля (англ. nullity) [22, 5, 23; 24, № 12, p. 30-52].

С этой точки зрения получается, что фактически только интеллигенция в Новое и Новейшее время может претендовать на "универсальную правду" [25, p. 15] и объективность, поскольку сама является единственной в обществе "отстраненной", "свободно парящей" силой. То, что П.Б. Струве критически называл отчуждением и отщепенством и считал главным пороком интеллигенции, Маннгейм трактует как главное ее достоинство и преимущество. Из этого приписываемого интеллигенции независимого и свободного положения Маннгейм выводит ее право свободно порождать утопии из самой себя, свободно определять судьбу человечества, постоянно "разбивая", "взрывая" с помощью этих утопий современные порядки вещей (идеологии). Интеллигенция, создающая утопии и управляющая ими, становится движущей силой истории.

Для Маннгейма интеллигенция – это трегеры (носители) истории, миссионеры и революционеры одновременно. Если Ницше полвека ранее говорил о "сверхчеловеке" (волевом творце, демиурге истории), то Маннгейм на страницах своих трудов фактически по этой аналогии создает особый сверхкласс, который является демиургом истории и главным элементом общества, его ядром, посредством которого осуществляются все его процессы.

Маннгейм представляет интеллигенцию как вечных революционеров исторического процесса и фактически ставит знак равенства между интеллигенцией и революционерами. Не случайно британский социолог Брайан Тернер (род. 1945), написавший в 1991 году предисловие к одному из англоязычных изданий работы "Идеология и утопия", назвал этот труд "исследованием революционной политики" [26, p. xlvii].

Если интеллигентность есть определенный тип религиозного состояния, основанного на идее власти и революционности, то и преодоление этого состояния может осуществиться только религиозным путем. Хождение в народ, опрощение и другие внешние формы борьбы с собственной интеллигентностью лишь разжигают интеллигентскую страсть, укореняют интеллигенцию в своем мировоззрении.

Ярким примером борьбы с интеллигентским мироощущением является творчество А.Ф. Лосева. Ответ революционно-интеллигентской вере он видел в христианской идее, которую положил в основание своих философских поисков и всей своей жизни, приняв в 1929 году тайный монашеский постриг. Идеологические преследования, арест, война и непрекращавшееся давление наложили на творчество Лосева сильный отпечаток – многие мысли он излагал эзоповым и абстрактным языком, чтобы преодолевать цензурные ограничения. Но дух его творчества нельзя было скрыть. Лосев не столько боролся с крайностями материализма как таковыми, сколько с квазирелигиозным духом революции, отрицающим традиционную религиозность, христианство и насаждающим собственную мифологию. Именно поэтому С.С. Хоружий сравнил творчество Лосева с "арьергардным боем русской христианской культуры" [цит. по: 6, с. 30].

Как отметил А.П. Козырев, Лосев в "Диалектике мифа" и в "Дополнениях к диалектике мифа" приходит к выводу, что ответом на разрушительный дух революции, через которую прошла русская интеллигенция, может быть только обращение к вере: "Лосев, как никто другой, с хирургической аккуратностью и точностью вскрыл и проанализировал миф революции <...>, как работает мифологизация революционной идеи. По Лосеву, эта мифологизация связана с определенным типом личности, который основывается на возрожденческом, либерально-секулярном мировоззрении. В свою очередь это мировоззрение строится <...> на идее о том, что каждый человек является сам себе господином и имеет право создавать свою философию" [27, с. 54-55].

При этом в научных и художественных текстах Лосева, антиинтеллигентских по духу, чувствуется такое же томление интеллигентского духа, как и у авторов "Вех". Е.А. Тахо-Годи назвала "Диалектику мифа" прямым продолжением тем, поднятых в "Вехах", авторов которых Лосев уважал как старших авторитетов: "...В "Диалектике мифа" разрабатываются многие "веховские" сюжеты: об атеизме как особой религиозной вере; об интеллигентском идолопоклонстве перед наукой и прогрессом; о неприятии позитивизма и рационализма в философии" [28, с. 30]. Однако, как и веховцы, Лосев был интеллигентом изнутри, чувствовал это состояние и, вероятно, хотел преодолеть его. Показательный пример – отношение Лосева к Церкви и вере. С одной стороны, он внук священника, человек, для которого православная традиция всю жизнь оставалась живым и главным мировоззренческим основанием. С другой стороны, он уделял особое внимание модному в интеллигентских кругах того времени имяславию, критиковал позицию патриарха Сергия за сотрудничество с советской властью, имел склонность к отдельному, катакомбному православию, чувствовал необходимость в особом духовном статусе (который бы вытеснил интеллигентский статус, тоже в каком-то смысле "духовный") и принял тайно монашеский постриг ("ангельский чин"), о чем было известно только узкому кругу посвященных.

Отношение Лосева к феномену интеллигенции можно проследить на примере его небольшой повести "Встреча" [29]. Главный герой повести Вершинин, заключенный Белбалтлага, является прямым прототипом автора, который в 1930-1933 годах был сослан на строительство Беломорско-Балтийского канала. В споре с заключенной, бывшей пианисткой Тархановой, Вершинин много раз сопротивляется тому, чтобы собеседница называла его интеллигентом и заявляет, что "русская интеллигенция – это либерализм, демократические идеи, даже большая революционность". Затем Вершинин-Лосев, хотя и с нарочитой иронией, начинает защищать "гнилую интеллигенцию" от обвинений: "Факт налицо, – сказал я. – Буржуазная, контрреволюционная, разложившаяся, гнилая интеллигенция – строит первый в мире канал, строит в полтора года, во славу и укрепление мирового коммунизма!". Центральная часть повествования, собственно, и построена на том, что Вершинин-Лосев пытается диалектически совместить в себе интеллигента и неинтеллигента, то отмежевываясь от этого статуса, то защищая его.

В конце жизни Лосев написал небольшое эссе "Об интеллигентности", в котором в восьми пунктах изложил то, как понимает "интеллигентность" [30, с. 314]. В этом эссе он все же поднял этот социальный феномен на недосягаемую высоту, назвав интеллигентность "общественно-личным историческим подвигом", фактически уравняв ее с мессианством. Кроме того, Лосев признал и элитарный характер интеллигенции, стать которой простому человеку так же трудно, как усвоить "учебник дифференциально-интегрального исчисления". Удивительным образом здесь Лосев фактически декларирует те же позиции, которые полвека назад озвучил Маннгейм. Для Лосева интеллигентность тоже не есть "принадлежность к некоторой общественно-политической прослойке", ни уровень образования, ни "какое-нибудь общественно-историческое происхождение", "ни просто моральное поведение", "ни участие в общекультурном прогрессе" [30, с. 314]. Интеллигентность, по Лосеву, есть главным образом функция личности, возникающая в связи со следованием конкретной идеологии. Косвенно он говорит, что речь идет о гуманизме: "Делая предельно общий вывод и подводя итог всем частностям, необходимо сказать, что интеллигентен тот, кто блюдет интересы общечеловеческого благоденствия" [30, с. 315], кто "переделывает действительность" "в целях достижения и воплощения заветной и тайной мечты каждого интеллигента работать ради достижения общечеловеческого благоденствия [30, с. 317]. Как назвать эту идеологию, если не просвещенческим гуманизмом. Фактически Лосев говорит о том, что интеллигенция является носителем утопического сознания: "Интеллигент живет и работает в настоящее время так, как в будущем станет жить и работать человек в условиях общечеловеческого благоденствия" [30, с. 315]. Ради этого интеллигенция научается смотреть на действительность "критически", всегда "вооружена" и готова "вступить в бой" за свои идеалы [30, с. 318].

Лосев, безусловно, причислял себя к интеллигенции, владел и пользовался этим статусом. Разоблачая мифологичность любого научного знания, он признает существование "чистой науки", которая не есть мифология и не есть религия, является недосягаемой для человека, но существует как абстракция (иначе была бы невозможна реальная, мифологизированная наука). Вера в чистую науку как вторая опора (после опоры на христианскую веру) и позволяла ему сохранять свою интеллигентность на протяжении жизни как ресурс, гностический по сути, позволявший философу ощущать себя "над" и "вне" всех мифологий. Его диалектическая интеллигентность, отрицающая саму себя, многократно проявлялась в его текстах и биографии. Для нас она интересна тем, что открывает линии и границы самого феномена интеллигенции. Вся жизнь философа – это не только борьба с материализмом, за отстаивание самостоятельности мифа, но и в каком-то смысле отражение борьбы веры религиозной и веры в самостоятельность науки, преодоление интеллигента в себе и одновременно следование сути и духу этого феномена.

Похожий путь борьбы проходили и другие русские философы – например, о. Сергий Булгаков, переживший духовный перелом, в результате которого отказался от интеллигентской "религии человекобожия", от атеистических философских посылок (а позже – от самой философии): "...проверяя их умом и сердцем, наукой и жизнью, отступая шаг за шагом, я возвратился сознательно к вере детских дней, вере в распятого Бога и Его Евангелие как к полной, высочайшей и глубочайшей истине о человеке и его жизни" [31, с. 390]. Эти слова Булгаков произнес в 1908 году, а ровно через десять лет он будет рукоположен в иерейский сан и сознательно откажется от философии, от веры в чистую науку. По его словам, "философ", а по сути, духовный лидер секулярной эпохи, хочет "создать логический мир из себя, из своего собственного принципа – "будьте яко боги"" [32, с. 90].

Критиковать интеллигенцию – любимое занятие самой интеллигенции. Автор книги "Церковь и интеллигенция" (2009) архимандрит Рафаил (Карелин), рассуждая о причинах антиклерикализма интеллигенции, подчеркивает, что критикует не всю интеллигенцию, а только ее часть: "А иначе мы мало чем отличались бы от революционера Зиновьева, который сказал: "Рабочий, знай, каждый интеллигент – твой враг"" [33]. Однако сама интеллигенция периодически говорит именно словами этого революционера и выступает против интеллигенции, поскольку в своей основе является выразителем революционной идеи.

Можно ли сказать, что и авторы "Вех", и Лосев, и авторы "Из глубины" и "Из-под глыб", которые критиковали интеллигенцию, сами являлись классической интеллигенцией? И да, и нет. Статус интеллигента обусловлен не происхождением, не уровнем образования, не принадлежностью к некоему социальному слою. Интеллигенция – это стиль (субкультура), это состояние духа, нравственный выбор. В течение жизни человек может неоднократно становиться интеллигенцией и переставать быть ею в зависимости от своего внутреннего состояния.

Европейские просветители Нового времени и русские революционеры "веховской" эпохи, утонченная интеллигенция и грубая образованщина [34], просвещенная общественность и креативный класс – это один и тот же феномен. В него могут входить люди разного уровня образования, таланта, состоятельности, религиозности и разных моральных качеств, однако это одни и те же люди по своим целям и модели поведения.

Логика исторического развития интеллигенции заключается в стремлении сохранить присвоенные полномочия, отказавшись от выполнения ключевой функции, отнятой у духовного сословия, – передачи традиции. Передача традиции всегда связана с сохранением базовой, традиционной культуры и ее главного носителя – народа. Возникая как узурпатор духовной власти, интеллигенция не может служить традиции и народу: энергия ее существования и ее власть основаны на разделении традиции и народа. Возникающее вследствие этого напряжение между народом и его традицией ослабляет идентичность народа, делает историческое развитие и культуру рыхлой, легко подверженной влиянию. Искусственно воспроизводя этот разрыв снова и снова, интеллигенция продлевает свою жизнь и легитимирует себя, потому что в этой ситуации рыхлости истории она становится востребованной и даже крайне необходимой обществу, указывая ему дорогу. Как бы С.Н. Булгаков ни ругал "безбожную" интеллигенцию, он по сформированной культурой Нового времени привычке, не до конца осознаваемой, приписывает ей слишком грандиозную роль: "Вопрос об интеллигенции и духовных ее судьбах принадлежит воистину к числу проклятых вопросов русской жизни. Скажу больше того: то или иное его решение имеет роковое значение в истории России. От того, как самоопределится интеллигенция, зависит во многом, чем станет Россия"1.

Но интеллигенция никогда не самоопределяется, но лишь самосохраняется. Она консервирует состояние разрыва между традицией и народом и стремится полностью подменить собой традицию, самой стать "традицией", что обеспечит ей привилегированное существование. Кредо настоящего интеллигента: "Традиция – это я". Подлинная традиция в этом случае подменяется борьбой утопий, то есть интеллигентскими спорами. Противопоставляя себя народу, интеллигенция следует не минутным соблазнам, но ключевому принципу своего существования.

Подмена традиции осуществляется с помощью двух институтов. Во-первых, это институт фиктивных учителей. Хорошо известны случаи "назначения" авторитетов, искусственного определения того, кто будет лидером интеллигенции: телеведущий, философ или филолог, политолог, бывший политик, бизнесмен. Происходит их героизация и почитание. Иногда "учителями" становятся при жизни. Совсем в частных случаях два интеллигента идут на обоюдный сговор, начиная публично играть роли "учителя" и "ученика", что выгодно обоим: "ученик" объявляет своего "учителя" великим, а "учитель" всегда называет "ученика" превзошедшим своего учителя. Вокруг этих людей возникает интеллигентский ореол избранности.

Во-вторых, это институт фиктивных текстов. В каждую эпоху у интеллигенции есть набор текстов (книг, фильмов), иногда не самого высокого эстетического и интеллектуального уровня, но которые объявляются гениальными и доступными для понимания и чувствования только интеллигентскому сословию. Но чтобы стать интеллигентом не обязательно "любить" и "понимать" эти тексты, почитать "учителей", главное – принять кредо: нет закона выше, чем закон, назначенный интеллигенцией.

Отрыв интеллигенции от традиции объясняет, почему интеллигенция всегда оказывается органично чужда народу. Постоянная тема всех сборников "веховской" традиции что в XX веке ("Вехи", "Из глубины", "Из-под глыб"), что в XXI веке ("Перелом", "Плаха", "Язык" [35-37]) – пропасть между интеллигенцией и народом. Разрыв между интеллигенцией и народом возник в истории не как барьер непонимания (хождение в народ не помогает), не как разница между достатком, языком и манерой поведения (интеллигенция была чужой не потому, что разговаривала и вела себя по-иностранному: иностранностью и вообще любой странностью русский народ сложно удивить), а как структурное отсутствие духовной связи между ними. Интеллигенция всегда считает народ чужим и не видит необходимости соединять себя с ним духовной связью. Интеллигентский статус зависит не от традиции и, следовательно, не от народа, а от постоянного отказа от традиции. У интеллигенции и народа разные предельные цели: у первой – власть, у второго – традиция.

Интеллигенция всегда находится в напряженном, противоречивом состоянии: она стремится к власти и презирает государство, желает быть совестью нации, новым клиром, квинтэссенцией народа (лучшими людьми) и при этом не быть народом, презирает народ. Интеллигенция внутренне помнит и знает, что является искусственной "надстройкой" над традицией и народом, их эрзацем, отчего испытывает еще большее неприятие к народу. В этом непростом и неестественном состоянии кроется корень вечных интеллигентских комплексов. Знаменитая фраза М.О. Гершензона, точно описала это состояние: "Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, – бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной" [4, с. 92].

Приводной механизм интеллигенции не интеллектуальный труд, а сектантское сознание. Поэтому интеллигенция по своей природе никогда не становится большинством: интеллигенция будет в меньшинстве даже в постиндустриальном, информационном обществе, где большая часть населения занимается интеллектуальным трудом. Нарочито отделяя себя от общества, она ставит себя вне и выше общества. Собственные "учителя" и "тексты" позволяют интеллигенции создавать на теле народной культуры свою отдельную культурную структуру. Это приводит к тому, что интеллигенция органично становится носителем сектантского сознания, может существовать только как "меньшинство" и в культурном, и в политическом смысле. Отсюда возникает ее непременное качество революционности, оппозиционности, дух "протестного меньшинства", даже если у этого "меньшинства" в руках находятся рычаги управления дискурсом. Если это меньшинство приобретает политическую власть, его оппозиционность оборачивается тиранией.

Интеллигенция не может себя воспроизводить: как и любая субкультура, она все-таки не может окончательно разорвать связь с базовой, традиционной культурой и зависит от нее, является ее "довеском". Она тяготится этой невозможностью окончательного разрыва, а ее трагедия заключается в том, что полный разрыв с традицией (полное замещение собой традиции) ведет к самоуничтожению, к условному 1937 году.

Исторически интеллигенция выстраивает свою власть по образцу церковной. Взяв на себя однажды полномочия нового клира, интеллигенция стала бороться со "старой", традиционной этикой и выстраивать собственную этическую иерархию, зачастую противоположную христианской. В отличие от Церкви, чьи конечные духовные цели устремлены к небесному граду, интеллигенция мыслит утопиями – мечтами о достижении сверхцелей в нашем земном мире. В связи с этим христианство в интеллигентской этике подменяется особой гностической верой (верой в разум, чистую науку, абстрактные секулярные ценности), революционной идеей как квазирелигиозной практикой, борьбой с традицией, а также попытками строительства рая прямо на земле. Утопическое сознание не признает разделение мира на божественный и земной, не различает религиозное и политическое. Поэтому интеллигенция тоже не ведает этих границ, а своей целью видит стяжание власти над земной историей и культурой. В этом стремлении она приобретает агрессивный дух, чем-то напоминающий человека, осознанно совершающего преступление ради приобретения уверенности в себе и власти, отсекающего таким образом себя от мира. Интеллигенция – это статус, принятие которого зависит от нравственного выбора человека.

Литература

1. Вехи : материалы к библиографии, 1993-2007 / вступ. ст. Б.В. Емельянова ; сост. Б.В. Емельянов, Е.А. Рябоконь. Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та, 2008.

2. Неклесса А.И. Конец эпохи Большого Модерна // Знамя. 2000. № 1.

3. Булгаков С.Н. Героизм и подвижничество // Вехи : Сборник статей о русской интеллигенции. М. : Типогр. В.М. Саблина, 1909.

4. Гершензон М.О. Творческое самосознание // Вехи : Сборник статей о русской интеллигенции. М. : Типогр. В.М. Саблина, 1909.

5. Mannheim K. Ideology and Utopia. New York : Harcourt, Brace & CO., INC; London : Routledge & Kegan Paul LTD, 1954.

6. Лосев А.Ф. Диалектика мифа. СПб. : Азбука; Азбука-Аттикус, 2016.

7. Щипков В.А. Трансформация дискурса пространства: от традиционного общества к эпохе постмодерна // Вестник МГИМО-Университета. 2015. № 3 (42).

8. Метцингер Т. Наука о мозге и миф о своем Я. Тоннель Эго. М. : АСТ, 2017.

9. Гершензон М.О. Предисловие // Вехи : Сборник статей о русской интеллигенции. М. : Типогр. В.М. Саблина, 1909.

10. Струве П.Б. Интеллигенция и революция // Вехи : Сборник статей о русской интеллигенции. М. : Типогр. В.М. Саблина, 1909.

11. Бердяев Н.А. Философская истина и интеллигентская правда // Вехи : Сборник статей о русской интеллигенции. М. : Типогр. В.М. Саблина, 1909.

12. Франк С.Л. Этика нигилизма // Вехи : Сборник статей о русской интеллигенции. М. : Типогр. В.М. Саблина, 1909.

13. Булгаков С.Н. Диалоги // Из глубины : Сборник статей о русской революции. М.; Пг. : Русская мысль, 1918. Цит. по: [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.vehi.net/deprofundis.

14. Бердяев Н.А. Смысл истории. СПб. : Азбука, Азбука – Аттикус, 2016.

15. Гайда Ф.А. Интеллигенция и Церковь: из истории взаимоотношений [Электронный ресурс] // Православие.Ru. 23.05.2011.

16. Десницкий А.С. Церковь и интеллигенция: так что же общего? [Электронный ресурс] // Православие и мир. 26.09.2011.

17. Рогозянский А.Б. Православие и либерализм // Тетради Русской экспертной школы № 3 : научное издание / под ред. В.А. Щипкова. М. : Русская экспертная школа; Пробел-2000, 2017.

18. Козырев А.П. Антихрист и революция // Тетради по консерватизму. 2016. № 3. С. 99-114.

19. Чапнин С.В. Скромное возрождение христианской общественной жизни [Электронный ресурс] // Журнал "След". Сhapnin.ru. 25.03.2012.

20. Кирилл (Говорун), архимандрит. Богословие Майдана [Электронный ресурс] // Киевская Русь. 12.12.2013.

21. Соловей В.Д. Революtion! Основы революционной борьбы в современную эпоху. М. : Эксмо, 2016.

22. Mannheim K. Schriften zur Philosophie und Soziologie. B. III : Ideologie und Utopie. Bonn : Verlag von Friedrich Cohen, 1929.

23. Mannheim K. The Problem of the Intelligentsia. An Enquiry into its Past and Present Role // Essays on the Sociology of Culture / ed. by Bryan S. Turner. London; New York : Routledge, 1992.

24. Mendel I. Mannheim's Free-Floating Intelligentsia: The Role of Closeness and Distance in the Analysis of Society // Studies in Social and Political Thought. 2006.

25. Loader C. The Intellectual Development of Karl Mannheim. Cambridge : Cambridge University Press, 1985.

26. Bryan S. Turner. Preface to the new Edition // Ideology and Utopia : an Introduction to the Sociology of Knowledge / K. Mannheim, ed. by Bryan S. Turner. London : Routledge, 1991.

27. Козырев А.П. Революция и русская мысль // М.: "Русская экспертная школа", Пробел-2000, 2017. Т 1.

28. Тахо-Годи Е.А. Алексей Лосев в эпоху русской революции: 1917-1919. М. : Модест Колеров, 2014.

29. Лосев А.Ф. Встреча / А.Ф. Лосев // "Я сослан в XX век..." : в 2 т. М. : Время, 2002. Т 1. С. 319-420.

30. Лосев А.Ф. Дерзание духа. М. : Политиздат, 1988.

31. Булгаков С.Н. Религия человекобожия в русской революции // Два Града: Исследования о природе общественных идеалов. СПб. : Изд-во Олега Абышко, 2008.

32. Вестник Русского студенческого христианского движения. Париж, 1971. № 101-102.

33. Рафаил (Карелин), архимандрит. Церковь и интеллигенция. Саратов [Электронный ресурс] // Саратов: Изд-во Саратовской епархии, 2009.

34. Солженицын А.И. Образованщина // Из-под глыб : Сборник статей. Париж : YMCA-Press, 1974.

35. Перелом : Сборник статей о справедливости традиции. М. : Пробел-2000, 2013.

36. Плаха. 1917-2017 : Сборник статей о русской идентичности. М. : Пробел-2000, 2015.

37. Язык : Сборник статей о становлении русского дискурса. М. : Пробел-2000, 2017.


Tags: Щипков, библиография, статьи об интеллигенции
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments