Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Category:

Интеллигенция. Заметки о литературно-политических иллюзиях - 2

(продолжение)

/.../
Однако, придя в библиотеку, мы видим, что полки «открытого доступа» полны книг. Это, главным образом, малоспрашиваемая либо же вообще невостребуемая книжная продукция. От 30 до 50 процентов выставленных на обозрение читателя книг или не берутся вовсе, или взяты один раз за несколько лет. В целом по стране число таких «мертвых», одновременно стоящих на полках книг 2–2,5 миллиарда экземпляров – величина, равная книжной продукции страны за год. Эти книги находятся на балансе библиотек, на них затрачены вообще-то весьма скупо отпускаемые деньги, и вот они не работают. (Фактически величина бесполезной части фонда гораздо выше, поскольку по инструкции Министерства культуры так называемые «устаревшие» книги непрерывно списываются.) Соответственно более половины читателей – доля эта колеблется в зависимости от региона и от принадлежности к той или иной группе – состоянием библиотечных фондов хронически не довольны.

На протяжении десятилетий – с середины 1920-х до начала 1970-х годов – массовая библиотека была ведущей формой библиотечного обслуживания и практически единственным источником книг для широкого читателя (отметим, что в 1914 году лишь 18 процентов библиотек относилось к такому разряду). Это не случайное обстоятельство, а один из результатов воплощения в жизнь социальной программы формирования нового человека и новой культуры, в которой, как и в других сферах (общественное питание, обучение, медицина), зачастую действовало положение, определяемое формулировкой М. Жванецкого: «Давай самое необходимое и всем одинаковое». В своей литературной части эта программа до середины 1960-х годов приоритетно обслуживалась издательствами, которые с 1953 до 1963 года также подчинялись Министерству культуры, а теперь входят в систему Госкомиздата СССР (общий кадровый состав двух этих отраслей сложился существенно ранее, фактически уже к 1930-м годам). Уникальность положения массовой библиотеки как главного представителя книжной культуры не раз служила руководителям библиотечного дела поводом для демонстрации превосходства планово и разносторонне укомплектованного фонда абонемента над «хаотичными» и «однобокими» личными собраниями (их судьба в эти десятилетия заслуживает отдельного разговора). Между тем называть это «богатством» можно лишь на фоне скудости чисто воображаемой, условной и усредненной одной личной библиотеки. В сравнении же с общим фондом реальных семейных библиотек, собранных несколькими поколениями людей, и при учете того, что сами типы читателей невероятно разнообразны, набор книг массовой библиотеки представляет собой не более чем культурный паек, пайку. И состав фонда, и формы обслуживания в массовых библиотеках, по сути, предусматривают фактически полный контроль над интересами и склонностями читателя. А это позволяет ограничиваться в книгоиздании сравнительно невысокими тиражами из расчета, что каждая книга обернется многократно.

Иначе говоря, можно сократить необходимые – по объему публики – тиражи книг, исходя из длины проектируемой очереди читателей, величины вполне исчислимой. В пределе она составляет «глубину» библиотечной аудитории: время хранения книги в фонде (5–7 лет), деленное на срок, полагающийся для ее прочтения каждому абоненту. Главное здесь в том, что базовой формой организации взаимодействия между владельцами книжного ресурса и его потенциальными рядовыми потребителями становится очередь, причем особая, уравнительная, а именно «живая» (рядом с ней, впрочем, есть и другие – например, «по талонам»). Тем самым давление справедливости очереди, ощущаемой потребителем как лишение и ущемление в настоящем, представляет собой способ распоряжения его будущим. Эта-то минимизация требований читателя, планирование впритык и равнение на последнего и представляет собой действительную функцию системы, а нарезание паек у хлеборезки времени – один из немногих ее самостоятельных продуктов.

Паническая консервация книжного ресурса, охватившая библиотеки при возникновении первой же тени заинтересованности в нем других социальных групп, усугубила с середины 1970-х годов дефицитность книг, что, в свою очередь, обострило спрос на них. При этом явственно обнажилась неспособность системы книгораспространения к какой-либо иной тактике взаимодействия с читателем, кроме ужесточения контроля над ним и демонстрации своей доминирующей позиции. Для понимания итогов подобной деятельности укажем, что сейчас в библиотеках записывают на журнальные бестселлеры последних месяцев (намеченные к выпуску книгами в будущем году) в очереди сроком на два-три года, и совет записаться остается единственным и, видимо, последним реликтом традиционной библиотечной рекомендации читателю, венчая многолетнюю работу по руководству его чтением. Как всякая жесткая система регуляции, в условиях напряжения она становится к тому же агрессивной и склонна объяснять собственную ущербность, обвиняя самого читателя в неразвитости, стадности, избалованности, погоне за модой.

В принципе, картина в книжных магазинах такая же, как и в библиотеках, хотя, казалось бы, магазины – не более чем техническое звено в системе книгораспределения, ведь своих фондов они не формируют и впрямую обращены к самому широкому и многообразному читателю. Но и здесь разрыв между объемом того, что годами лежит на прилавках и складах, и количеством книг, которые покупатели ищут и спрашивают, крайне ощутим. Причем сравнение книг, покупательский спрос на которые не удовлетворен, с составом закрытой части библиотечных фондов показывает, что они примерно совпадают.

Год за годом все четче обрисовывается ситуация, когда книги, которые еще недавно хотели взять в библиотеке, теперь все чаще стремятся купить, потому что иначе нет возможности их прочесть. Покупка – страховка в условиях ненадежного обеспечения книгами, своего рода «плата за страх» и планирование затрат с запасом; скажем, это гарантия, что книга, по крайней мере, сохранится для ближайшего потомства. Но и в магазинах больше половины запросов покупателей регулярно не удовлетворяются. По данным сравнительно недавнего опроса, 96 процентов покупателей, то есть фактически каждый, столкнулись с теми или иными «трудностями в приобретении нужной книги». Однако, как и в библиотеках, руководство книготорговлей склонно винить в этой ситуации самого покупателя и видит выход из затруднений в том, чтобы «воспитывать читателя, а не просто торговать».

Напротив, с точки зрения большинства читательских и покупательских групп, выросших в условиях провозглашенной и проводимой государством политики всеобщего и равноправного доступа к культуре, в сознании безусловной ценности книги, нынешнее положение выглядит уродливым и ненормальным. Впрочем, столь же не удовлетворены сложившимся положением и книготорговые организации: у них, хотя и медленно, растут залежи нераспродаваемой литературы.

По самым осторожным и предварительным оценкам, не менее 10 процентов книгоиздательской продукции не находит сбыта даже спустя 3–4 года после выхода. Даже если видеть в этом меру естественного издательского риска, нормой она могла бы считаться лишь для фундаментальной научной литературы, скажем, для классиков науки, которым не грозит старение и скорый пересмотр. Однако в остатки уходит совсем иная продукция – пропагандистская однодневка и плановая обязаловка изданий местного литературного руководства.

Следовательно, система издания и распространения книг в стране, сложившаяся на ранних этапах культурного строительства, во всех ее звеньях и связях не соответствует сегодняшнему положению вещей – новым контингентам читателей, их численности и уровню, их тематическим запросам. Она не в состоянии обеспечить нормальное (не говоря уже о расширенном) воспроизводство культуры (а соответственно и движение общества). Раз большинство действующих в сфере литературной культуры групп, включая авторов – писателей, ученых, не находящих возможности публиковаться, ограничено в реализации собственных символов, то тем самым уже сегодня в определенной мере отсекается будущее этой культурной сферы. Социальные группы, которые сейчас вступают в возраст литературной социализации, дискриминируются. Достаточно не обеспечить книгами подготовительные стадии литературной культуры (попросту говоря, несколько поколений детей подряд) – и можно потерять ее вообще, поскольку утратится и ее авторский состав, и адресат.

II

Если вернуться к началу 1920-х годов, к периоду, предшествующему тому этапу, когда в ходе различных опытов и реорганизаций была наконец нащупана модель, которая легла в основу нынешней системы книгоиздания, то можно сказать, что это была ситуация, за все истекшее время наиболее благоприятная для автора, да и читателя. После эпохи военного коммунизма начался резкий взлет книгопроизводства (до 60 процентов прироста объемов ежегодно). Многообразие типов издательств (государственных, общественных, партийных, кооперативных, частных, смешанных – всего более 2 000 при нынешних 200) обеспечивало устойчивое превышение предложения над спросом, сравнительно гибкую систему книжного вып/.../

По расчетам составителей первого пятилетнего плана по книгоизданию, к 1927–1928 годам «возможные авторские силы СССР» (ученые, преподаватели, инженеры, писатели, журналисты, публицисты и другие) составляли «максимум 10–12 тысяч человек». Ежегодно в этот период выходило 35–36 тысяч наименований книг, 22 тысячи которых шли через рынок. Подходя с аналогичными показателями к оценке современной ситуации, можно говорить о минимум 700–800 тысячах теперешних потенциальных авторов. Даже при нынешних, не самых благоприятных условиях творческой работы каждый из них, думается, мог бы подготовить одну книгу в два-три года (нормальная продуктивность несколько выше). А это составило бы ежегодно примерно 100–200 тысяч названий книг, если бы издательская система смогла обеспечить этот творческий потенциал технически. Увы, само понимание того, что система не сможет предоставить авторам такой возможности, подавляет творческий импульс многих. Подчеркнем тем не менее, что лишь при реализации, по крайней мере, такого соотношения между авторскими силами и издательскими возможностями могут стать эффективными внутрилитературные, внутринаучные критерии оценки творчества, когда значима чисто литературная или научная шкала авторитетов, устанавливается свой «гамбургский счет», при котором не имеет веса ни кресло, занимаемое автором, ни звонок в его поддержку. Только в таких условиях на автора и может оказывать влияние общее творческое напряжение, возникающее в среде, к которой он принадлежит.

Однако к середине 1920-х годов при сохранившемся книжном голоде уже обнаружилось затоваривание, связанное в первую очередь с деятельностью государственного сектора, прежде всего ГИЗа, образованного из множества национализированных издательств и выпускавшего свыше половины книжной продукции страны. Массив книготорговых остатков стал складываться из избыточного выпуска «соцзаказной», агитпроповской литературы, классики и просвещенческо-воспитательных книг, изданных без необходимого учета читательской адресации. Только к 1924 году послереволюционные издания Л. Толстого или М. Горького насчитывали свыше 4 миллионов, А. С. Пушкина – свыше 1 миллиона экземпляров. Представители Госиздата вынуждены были заявить, что «ни один из современных пролетарских писателей не спрашивается… они лежат у нас на складах, и мы продаем их буквально на вес».

Попытки решить эти затруднения путем снижения числа названий и увеличения тиражей только ухудшили положение. Предлагавшиеся варианты рассчитанной на длительный срок книжной политики, учитывающей многообразие типов читателей и соответственно требующей постоянного расширения и обогащения книжного ассортимента, в тогдашних условиях были отвергнуты. Задача систематически готовить, постоянно стимулировать культурное и социальное развитие страны была замещена приказом одолеть отсталость одним скачком и любой ценой. В итоге поиски выхода из обостряющегося кризисного состояния свелись к идее планового «книжного хозяйства», устраняющего дублирование изданий, обещающего благодаря этому значительную экономию бумаги. Реализовать эти намерения представлялось возможным лишь при дальнейшей централизации управления, создании укрупненных издательских комплексов и специализации каждого из них на выпуске определенного вида литературы. Предполагалось: подобная централизация и специализация вместе с введением в отрасли хозрасчета и самофинансирования (системы госзаказов) существенно снизят издательские издержки, а тем самым и стоимость книг, что позволит повысить тиражи и сделать книги более массовыми и целенаправленными.

Однако и такого рода меры оказались несостоятельными: затоваривание увеличивалось, издержки росли, продукция госиздательств, даже при ряде привилегий и дотаций, которыми они пользовались, не могла конкурировать с книгами издательств иных типов. Поэтому «естественным» следующим шагом стало закрытие вначале ведомственно-отраслевых и специализированных издательств, а также издательств научно-исследовательских институтов и вузов (либо ограничение их прав изданием небольших сборников трудов и вспомогательных или учебных материалов), а затем уже и ликвидация частных, кооперативных и других нецентрализованных издательств. Существование единого книжного хозяйства страны, полная монополия на выпуск книг стали базироваться, таким образом, на распределительной экономике, экономике бедных, сквозным принципом которой стало жесткое лимитирование: ограничение ресурсов бумаги и полиграфии, единый кадровый контроль, единое тематическое планирование, личная ответственность издательских работников за плановую дисциплину и так далее.

Наступала эпоха форсированной коллективизации книги. Как писал один из ее идеологов Н. Б. Новиков, пришла «пора отказаться от фетишизации т. н. ассортимента… Период торговли („вольная продажа“) отходит в прошлое… Наступает период социалистических методов и форм работы с книгой… Вся работа по распределению книг в новых условиях, в условиях дефицитности книги (недостатка бумаги и полиграфических ресурсов) должна строиться на твердых показателях, на точном и исчерпывающем учете задач не только текущего дня, но и ближайшего отрезка времени… Книга должна печататься для заранее учтенных потребителей, и, стало быть, расходимость ее обеспечена полностью в определенный краткий срок… (меньше чем за 3 месяца)». Выдвигаются новые принципы и стандарты работы: «тиражи под обрез», «без сентиментальничанья», личная ответственность библиотекаря, заведующего книжным магазином за книжный заказ. Однако такая жесткость тона и требований «сократиться» относилась не ко всему объему книгоиздания. Напротив, «совершенно иным должен быть подход к массовой политической книге… Для производства книг по массовым разделам мы должны жертвовать всем»… суметь отказаться от части «художественной, научной, специальной, в том числе медицинской, философской и даже детской литературы». «Вопрос о том, как целесообразнее распространять книгу… чтобы, во-первых, без вреда для культурного роста масс сократить тиражи целых разделов литературы с тем, чтобы освобождающиеся тонны бумаги бросить на массовую литературу». И эта цель была достигнута: на протяжении 1930-х годов доля общественно-политической массовой литературы составляла 40–45 процентов всего книговыпуска.

Эффективность работы такой книгоиздательской системы стала оцениваться лишь по административным критериям. Каналы взаимодействия этой системы со «средой», с другими институтами и организациями стали возможны лишь через центр, управляющий книгоизданием. Иными словами, система оказалась фактически независимой от императивов развития, от требований и запросов других общественных образований. Она стала ориентироваться лишь на свои внутренние проблемы. В технологическом отношении, если не затрагивать иных моментов, это привело к застою и к прекращению технического развития отрасли. Причем это произошло не только в собственно книгоиздательском деле, но и в смежных областях, например, в производстве бумаги. Крайняя технологическая запущенность, отсутствие стимулов к модернизации ведут к бессмысленной гибели леса, бесконечным хищническим порубкам. Сравним эффективность производства бумаги и картона. Из 1 тысячи кубометров вывезенной древесины в Канаде произведено 84,9 тонны бумаги и картона (1984), в Швеции – 129 тонн (1984), в США – 137 тонн (1982), в Финляндии – 164 тонны (1984). В СССР же только 27,3 тонны (1985). Как утверждает министр целлюлозно-бумажной и деревообрабатывающей промышленности, «наличные мощности позволяют переработать лишь 12 процентов заготовляемой древесины, а в некоторых странах перерабатывается до 50–70 процентов от общего объема заготовляемой древесины». Что же касается парка полиграфического оборудования, то на 60 процентов он состоит из машин, выпущенных 60 лет назад. Обновление шло практически только в сфере газетно-журнального производства, о чем можно судить хотя бы по недавнему снятию лимитов на подписку. В итоге в отрасли отсутствуют собственные импульсы к освоению новой техники. Как это ни покажется парадоксальным, внедрение в работу издательств технических новинок (скажем, фотонабора) ведет не к облегчению труда и удешевлению производства, а, напротив, к удорожанию книги – в полтора-два раза за последние 15 лет, к удлинению редакционно-издательского цикла, ухудшению качества книг.

Система Госкомиздата, охватывающая свыше 80 процентов выпуска и распространения книг и брошюр в стране, держится на трех китах: издательствах, полиграфии и книготорговле. Как и в других отраслях хозяйства, в этой системе «партнеры» соотносятся друг с другом не напрямую, через обобщенные средства экономического обмена, а через вышестоящие центральные административные инстанции. Каждая подсистема внутри отрасли имеет свои собственные натуральные показатели: издательство – тематику, названия, учетно-издательские листы; типография – листы-оттиски; торговля – сумму поставки и реализации в рублях. Такой принцип оценки деятельности подсистем делает результаты их работы несопоставимыми. Единой, автоматически действующей обобщенной коммуникации всех звеньев нет. А это значит, что партнеры не связаны общим интересом, но, напротив, пользуются определенными возможностями власти один над другим. Скажем, издательство не может (фактически, а не номинально) назначить по своему усмотрению тираж для издания, которое считает перспективным, поскольку монополию на определение тиража держит «Союзкнига» (ведь своей сети магазинов у большинства издательств, «разумеется», нет). Она делает это путем сбора предварительных заказов в своих магазинах, а иначе отказывается гарантировать распространение издания. Типография, в свою очередь, не берется работать над изданием, если оно ей почему-либо не подходит: например, слишком много иллюстраций, малый объем или тираж и тому подобное. Хорошо бы, кажется, выпустить сначала пробный тираж книги, а потом печатать ее в соответствии со спросом, но это невозможно. Типография не может хранить неизвестно сколько времени набор «в мет/.../

(продолжение следует)
Tags: Гудков, Дубин, ключевые тексты, книги, статьи об интеллигенции
Subscribe
promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments