Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Categories:

Интеллигенция. Заметки о литературно-политических иллюзиях - 3

(продолжение)

Подобная несопоставимость результатов работы разных узлов одной системы ведет к возникновению борьбы между ними. Скажем, торговля сопротивляется навязыванию ей «нужных» и «важных», но нерасходящихся книг. В то же время, хотя одно звено и старается защититься от внешней экспансии другого, оно полностью проницаемо, открыто для контроля сверху. В результате все звенья системы подчиняются не требованиям функционально-технологической цепочки, не процессу создания и распространения книги для читателя, а только распоряжениям высшей инстанции, которая контролирует все ресурсы и моменты производственного цикла – кадровые, тематические, авторские, бумажные, полиграфические и прочие. Вместе с тем каждое отдельное такое звено, как уже говорилось, лишается связи с развитием и движением во всех других сферах общественной жизни, науке, производстве, образовании, культуре. Оно завязано лишь на единый центральный внешний пункт – редакции и управления Комитета.

Потому и получается, что хоть в последние два десятилетия и шел рост уровня образования населения, развивалась структура досуга, распространялось телевещание, то есть складывались и усложнялись новые самостоятельные области массового приложения культурных сил и интересов, тем не менее все эти процессы ни в малейшей степени не повлияли на деятельность издательств, магазинов, библиотек. Количество названий выпускаемой ежегодно литературы фактически замерло примерно на уровне 1960-х годов (так, в 1962 году оно составило 79,1 тысячи, а в 1982-м – 80,7 тысячи, к 1985-му же поднялось до 84 тысяч). А между тем именно по этому показателю можно судить, как расширяются круг вопросов и идей, волнующих общество, объем его актуальной памяти.

При нынешней централизации издательства не могут во всей полноте реализовать собственные программы жизнедеятельности. Да их попросту и нет, поскольку инициатива принадлежит исключительно центру, который ведает всеми материальными ресурсами, определяет, что такое доходы и их распределение или убытки и их компенсация. Импульсом развития издательств при этом могут быть лишь решения управляющих и координирующих инстанций. Планируемый переход издательств на хозрасчет (как и в 1920-х годах) мало что изменит в этом отношении, поскольку сохраняются прочие структуры контроля сверху.

Казалось бы, познать нужды общества в издании и распространении книг может помочь наука – социология книги и чтения, развитие которой сейчас поощряется. Она должна заместить отсутствующие универсальные экономические средства «обратной связи» между издателем и читателем, но дело в том, что такая, административным образом порождаемая социология представит издательствам лишь определенным образом ухоженное лицо читателя – такое, какое соответствует заказу Комитета. Видимо, при этом программа «удовлетворения разумных культурных потребностей», предусматривавшая сокращение всех прочих запросов при минимальном обеспечении грамотности и полном контроле над читателем, заменится программой эпохи дефицитарности. При этом социология будет выступать как своего рода «маркетинг» – управление спросом и предложением продукции с помощью фиксации приоритетных типов ее потребителей. Вопрос, конечно, в том, что это за маркетинг при отсутствии рынка, маркета.

В любом случае отбор образцов означает селекцию потребностей, а стало быть, и определенных типов человека. Но даже и при таком подходе без силовых приемов не внедрить в издательские планы то, что требует весьма отобранный и организованный читатель. Об этом свидетельствует вот уже пятилетний опыт проталкивания «Союзкнигой» составляемых ею списков книг массового спроса в издательские планы: в свет выходит не более 15 процентов предлагаемых ею названий, поскольку возможности маневров у издательств и типографий минимальны, а резервирование части ресурсов под «ходовые» книги сделает и сами эти ресурсы, и книги еще более дефицитными.

Нельзя сказать, чтобы отношения партнеров по издательской системе были легкими и благодушными. Напротив, их интересы сталкиваются довольно остро. В таких обстоятельствах за последние полтора года старые принципы управления системой приобрели даже агрессивную форму: «Хватит критики и болтовни, давайте хоть что-нибудь сделаем!» (При всей экстренности подобного призыва он оборачивается продолжением сложившегося положения вещей, которое не случайно, ибо с ним связаны материальные интересы многих.)

Как на пример того, в чем выражается «хоть что-нибудь», укажем на выпуск классики. Он осуществляется во всевозрастающем объеме и все более ограниченном наборе. Классика выгодна издательству в сравнении с современной литературой: ее лист стоит на 2 копейки дешевле (а по всему тиражу это десятки тысяч рублей), работать над рукописью и конфликтовать с авторами не нужно, объемы издания точно известны и планировать полиграфические мощности можно легко. В итоге книгами «школьной» и «народной» библиотек, серией «Классики и современники», внесерийной продукцией центральных и периферийных издательств перегружены библиотеки, начинают насыщаться ими и книжные магазины, букинистические отделы. Выпуск даже бесспорной классики намного превышает число возможных потребителей, количество домашних библиотек, число семей. Например, А. С. Пушкин издавался с 1948 года 1999 раз общим тиражом 339,7 миллиона экземпляров, М. Горький – 2034 раза тиражом 197,6 миллиона, В. Маяковский – 948 изданий тиражом 161,1 миллиона, А. Чехов выдержал 1120 изданий тиражом 176,4 миллиона, Л. Толстой – 2191 издание тиражом 408,8 миллиона, М. Шолохов (с 1951 года) – 826 изданий тиражом 103,6 миллиона. Однако именно этих авторов Госкомиздат собирается и в ближайшие годы издать по безлимитной подписке разовыми многомиллионными тиражами.

Такова нынешняя практика «руководства чтением», нормирования одной и поощрения какой-то другой части литературной и научной культуры. Пусть даже она исходит из благих побуждений дать «самое лучшее» (разговоры управленцев о том, что доля хороших книг будет больше, если в целом книг выпускать меньше, велись с 1920-х годов постоянно, всякий раз приводя к печальному результату: как будто можно сделать воду чище, сузив трубу!), но на практике эта политика воспитания читателя оказывает угнетающее воздействие на культурный процесс, блокируя и деформируя его развитие не только сейчас, но и в будущем. Основа подобной практики – представление о качественно различной природе разных «видов» человека. Одна часть людей якобы обладает полнотой культуры и наделяет себя полномочиями руководить, править, награждать и лишать, другая будто бы пребывает в состоянии дикости и бескультурья. Это масса, состоящая из читателей, не обладающих никакими характеристиками, кроме одной – способности воспитываться. Но ведь именно такой читатель-недоросток, которого система предполагает в качестве объекта воспитания, ею самой и воспроизводится и социально, и идеологически.

Его нельзя обнаружить нигде вне стен массовой библиотеки и рамок массового книгоиздания. Здесь он в широком масштабе воссоздается как начальная точка культурного отсчета, здесь он формируется в его единообразии и некомпетентности, здесь задается как «чистая доска» и доводится до необходимой кондиции «активного», «разностороннего» и тому подобное; формула человека представляет собой схему работы институции от начальной фазы до конечного выхода, а сам институт воплощает существенные моменты административной организации общества. Оперирование репертуаром названий и тиражом разрушает нормальный порядок воспроизводства общественной жизни в ее реальном многообразии. Производя недоступное и ненужное, система умножает недоданное: она выпускает не столько книги, сколько собственные долговые обязательства.

С другой стороны, столь же неотъемлемым признаком существующей издательской системы является – при обращении к как можно менее подготовленному, но заждавшемуся и благодарному читателю – невнимание к потребностям экспертной группы знатоков и специалистов, «перескакивание» через них. Определенные книги и авторы при этом длительное время не издаются, что добавляет им символический потенциал. Книга, которую и при малом тираже могли бы достойно оценить носители литературной культуры, отлеживается, чтобы затем, уже в ином ранге (дефицита, роскоши), в другом типе издания (серийном или подарочном) быть переданной иным социальным средам.

В наше время сохранение подобного положения ненормально. Ведь зачастую нынешние читатели имеют гораздо более высокий уровень образования и культуры, чем те же библиотекари, редакторы, аппаратные чиновники. В дальнейшем это станет еще заметнее: к 1990 году, как показывают расчеты академика А. И. Анчишкина, средний уровень образования занятых в народном хозяйстве составит двенадцать с половиной лет. Значит, увеличатся группы подготовленных читателей, переставших соответствовать критериям Госкомиздата. Еще более расширятся контингенты наиболее высококвалифицированных групп; рост их, отметим, идет самыми быстрыми темпами. 11–12 лет полученного образования, то есть не-полное высшее или среднее специальное, создают предпосылки регулярного общения с книгой – как минимум, 12–20 книг, прочитанных за год.

Что же получается? Широкий читатель выходит за рамки «подростковой» литературы, а его пытаются удержать в них, как бы возвращая к началу школьного обучения. Острее всего такая политика сказывается на тех, кто только вступает на арену общественной жизни, а в целом для общества это ведет к блокированию социальной инициативы различных групп. Читатель из этих групп хочет стать взрослым. Ученическая форма ему тесна, и он более не ра/.../

Число «активных» читателей, располагай они нужными им книгами, составило бы сегодня 40–50 миллионов человек. Ни один из существующих разовых тиражей на такой спрос не рассчитан. Да они и не потребовались бы, если бы Госкомиздат с самого начала ориентировался на различные группы читателей, в том числе и на самые широкие слои, а не пытался, как сейчас, формировать и нормировать единые для всех массовые читательские потребности. Тогда бы, кстати, постепенно насыщался спрос новых читательских слоев. Теперь же речь должна идти не об удовлетворении их потребностей во всем объеме, а только лишь о том, чтобы помочь им сложить свой первичный культурный капитал. Нехватка книг, казалось бы, должна остро сказываться на положении книгоиздателей, книготорговцев, отчасти библиотекарей. Так бы оно и было, если бы их ведомства отвечали перед читателем так же, как отвечают перед начальством. Но они отнюдь не ответственны перед потребителем, их положение ничуть не меняется от того, расширяется или сужается читательский контингент. Существующие же каналы давления общественного мнения на руководство соответствующих ведомств – скажем, через прессу – не слишком эффективны: большинство этих каналов теми же ведомствами и контролируется.

Массив читателей, изголодавшихся настолько, что нынешними порциями их не удовлетворить, по самой методе его кормежки не может знать и помнить прошлого: он ориентирован исключительно на современные издания, на только что вышедшие книги – по мере их доступности. С другой стороны, система воспроизводит своего партнера или потребителя в образе человека эпохи дефицита, нового социального персонажа, за последние годы вставшего рядом с традиционным «человеком воспитуемым». От лица этого нового героя и ведется сегодня деятельность по изданию книг и их распределению. «Человек эпохи дефицита» по-своему близок воспитываемому читателю, авторитетен для него в силу собственного достатка и представляет верхний предел книжной культуры (прежде это относилось к статусу интеллигенции, теперь же на ее месте само ведомство). Распорядители ресурса, носители достатка стремятся свести к минимуму риск, конкуренцию, критику со стороны других групп. Для них самих вопросов в культуре нет, история ее завершена и кончается на них. Свои задачи они видят прежде всего в контроле над всем процессом создания и распространения книги. Этот контроль осуществляется представителями руководящей «обоймы», занимающими ключевые посты в творческих союзах, издательствах, комиссиях, советах. Так расширяются возможности для «самоиздата» и других форм «взаимопомощи» авторов, входящих в эту группу, а уже с них, как с матрицы, спечатываются копии на всех других уровнях системы. Иначе говоря, на смену носителям «способностей» и субъектам «потребностей» в эпоху дефицита приходят люди «с возможностями», которые занимаются делом так, как они его понимают. Тем самым основной формой взаимодействия становится приватное общение «своих». Такое общество – по аналогии с экономикой – можно было бы назвать «вторым» или «теневым».

Поскольку на издательскую систему не влияют читатели со всем разнообразием своих интересов и вкусов, то эти интересы и вкусы и не учитываются при тематическом планировании, определении тиражной политики, расчете динамики отрасли. Ну, а оправдывается ограничение прав потребителя недостатком бумаги, реже – устарелостью полиграфической базы. Действительно, потребление бумаги для письма и книжной печати в нашей стране отстает от большинства промышленно развитых стран: в 1982 году в СССР на душу населения приходилось 5,3 кг, в ПНР – 5,7, в ВНР и ГДР – 13,1, в Великобритании – 32,2, во Франции – 38,7, в Канаде – 39,5, в Бельгии – 48,8, в ФРГ – 50,2, в Швеции – 60,1, в США – 62, в Финляндии – 63,2 кг. Много это или мало, если сравнить с потребностями читающего населения в его динамике? Только за последние 25 лет читательская аудитория со средним специальным и высшим образованием у нас в стране увеличилась в 5 раз, тогда как производство бумаги – лишь в 2,5 раза. По авторитетному свидетельству министра, уровень удовлетворения потребностей народного хозяйства по бумаге составил в 1985 году 59,4 процента.

Сравним с динамикой роста читательской аудитории разнообразие издательской продукции (поскольку, в принципе, за этим разнообразием должны были бы стоять социально дифференцированные группы). К началу 1930-х годов, закрывших эпоху НЭПа, в стране выпускалось 53,5 тысячи названий книг и брошюр, приходившихся на (берем максимально широкий слой) 10–12 миллионов потенциальных читателей, в 1939 году – 45,8 тысячи названий на 15,9 миллиона читателей; в 1985 году – 84 тысячи названий на 161,2 миллиона аналогичным образом вычисленной читательской аудитории. Стало быть, аудитория выросла более чем в пятнадцать раз, тогда как причитающееся ей разнообразие изданий – меньше чем вдвое.

Следует при этом учесть особенности нашего статистического учета, позволяющего всеми правдами и неправдами держать лидерство: из указанных 84 тысяч названий ежегодного книговыпуска только 45,2 тысячи идет собственно в продажу (прочее – ведомственно-инструктивная книжная продукция и тому подобное). Книготорговая же статистика других стран учитывает только коммерческий выпуск, то есть сюда не включаются, например, в США публикации правительств штатов, церковных организаций, университетов, школьные учебники, рекламные проспекты, отчеты фирм и лабораторий и тому подобное. Соответственно 76 тысяч названий книгопродукции США, занимающей второе место в мире, должны соотноситься с 45,2 тысячи у нас.

В расчете на 1 миллион населения число названий издаваемых в СССР книг составляет 300, что вдвое меньше, чем в США и Японии, втрое меньше, чем в ФРГ, Великобритании, Испании, Нидерландах, в четыре и более раза скромнее, чем в скандинавских странах. Уточним степень предлагаемого читателям разнообразия применительно к художественной литературе: доля ее в книгоиздании (по названиям) составляет для нашей страны 8 процентов, что в полтора раза ниже, чем в США, в 3–4 раза – чем во Франции, Бельгии, Швеции, Японии, в 5 раз – чем в Южной Корее. Доля же детской литературы (также по названиям) у нас 4–5 процентов, что – за разные годы – в 2–3 раза ниже, чем в КНР, в 4–5 раз – чем во Франции, и уступает практически всем крупным книгоиздательским странам. Приведем наконец ежегодное примерное количество всех названий книг, фигурирующих на рынках некоторых стран: ФРГ – 450 тысяч, Англия и Япония – по 300 тысяч, США – свыше 400 (а в иные годы и свыше 500) тысяч. Ежегодное производство новых книг в этих странах сопоставимо с нашим, но за счет постоянной допечатки тиражей, открытости рынков этих стран друг для друга суммарное количество представленных читателям книг существенно выше.

Не следует полагать, что дефицитной у нас является только художественная литература (да и она далеко не вся целиком). Остро не хватает детской литературы, научно-технической, энциклопедической, справочной, научно-популярной. Впервые стала дефицитной и значительная часть научных книг.

В целом мера разнообразия издательской продукции – количество названий выходящих книг на 1 миллион населения – фактически осталась сейчас на уровне 1913 года (тогда было 240), в расчете же на библиотечных читателей снизилась почти в 10 раз – 5357 тогдашних названий на 1 миллион записанных в библиотеки при 549 нынешних. Так складывается основная направленность работы системы – минимизация разнообразия при массификации тиражей (тираж всех изданий вырос за эти годы в 18 раз). По модели, это схема, характерная для издания учебной литературы.

Книга как таковая перестала (или перестает) быть статусно-дифференцированным продуктом: при повышении уровня образования, изменении ценностей книжной культуры она оказалась в зоне достижения групп, которые раньше в ней не нуждались. Два-три десятилетия назад потребление книг было с достаточной четкостью разделено: с одной стороны, существовало известное тематическое многообразие сложной литературы для научной и культурной элиты, не имевшей конкурентов в потреблении «своей» книги, а с другой – рационированная, почти карточная система подписки на общеизвестные и массовые формы издания. Затем сформировался (или был создан) дефицит. На книги распространялось то же явление, что и на практически любые области потребления.

Дело не просто в нехватке товаров, а в том, что, как показал А. Г. Левинсон в работе о «макулатурной серии»[3], стал складываться способ чисто социальным образом – посредством обладания дефицитной вещью – указать на высокий ценностный ранг ее владельца и потребителя. Система распределения товаров (неважно, получают ли их по списку, по подписке, за макулатуру или еще как-нибудь) работает как чисто социальный механизм группообразования, формирования, взаимного сравнивания и передвижения групп и слоев. Теперь и книга выполняет роль опознавательного знака для отнесения себя к той или иной группе, отождествления с другими такими же субъектами.

III

В ситуации ставшего хроническим книжного дефицита издателю или редактору нет нужды гоняться за авторами, выбирая лучшего – того, кто, передав издательству свой авторитет, сможет обесп/.../

(продолжение следует)


Tags: Гудков, Дубин, ключевые тексты, книги, статьи об интеллигенции
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments