Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Categories:

А.М. Руткевич, Сумерки интеллигенции

Из предисловия к сборнику "Тетради по консерватизму" (№4 2017):

"Сто лет назад интеллигенцией накликанная посреди Великой войны революция разнесла в клочья империю, строившуюся тысячелетие. И уничтожила саму же интеллигенцию. Станет ли этот трагический опыт поучительным для сегодняшней российской интеллигенции – вопрос отнюдь не праздный. Поэтому взгляд «из глубины» прошедшего столетия на такую «веху» нашего исторического пути, как революция, представляется вполне своевременным. В интересах самой же интеллигенции прежде всего. Не говоря уже о России."

Сумерки интеллигенции
А.М. Руткевич - профессор, декан факультета гуманитарных наук НИУ «Высшая школа экономики», доктор философских наук.

Термин «интеллигенция» применительно к слою образованных и «прогрессивных» людей был введен в оборот в России вопреки расхожему мнению раньше П.Д. Боборыкина. Русскому термину предшествуют немецкий и французский аналоги: Intelligenz и intellectual, под которыми подразумевался слой людей, которые не принадлежали к верхним сословиям «старого порядка», но и от рождающейся буржуазии отличались своим образованием, вкусами, склонностью к критике существующих порядков, которые никак не соответствовали критериям разумности и справедливости.

Исследователи эволюции этого слова отмечают параллелизм семантической эволюции «интеллигенции» и «цивилизации»: одновременный переход от прилагательных к существительным, определение поля действия образованной элиты. Интеллигенция задает вектор развития культуры. В этом смысле ее функция аналогична функции власти, но в ином смысловом поле. Интеллектуалы являются идеологами par excellence, именно они делают социальную реальность осмысленной для малообразованных масс.

Свидетелей и участников революции уже не осталось, но в юности мне доводилось беседовать со стариками, которые были носителями этоса русских дореволюционных кадетов и эсеров. Они поддержали новую власть, поскольку она – при всей несомненной для них жестоковыйности – стала учить и лечить тот народ, благо которого всегда было высшим критерием русских интеллигентов. Уже это отличает их и от советской номенклатуры (включая и «либеральную» ее часть), и, тем более, от сегодняшних «деятелей культуры». То сентиментальное «народопоклонство», которое осуждали «Вехи», все же имело своим истоком сострадание к беднейшим крестьянам и рабочим мануфактур и фабрик с 12–14- часовым рабочим днем. Революционная интеллигенция на начало ХХ века была массовой и опасной силой, опирающейся на недовольство миллионов. Вспомним, кого избрали во вторую Государственную Думу крестьяне и ремесленники, что писали, глядя на происходящее в 1905–1906 годах, тогдашние публицисты. «Отчего левые побеждают центр и правых?» – вопрошал не кто-нибудь, а В.В. Розанов, и сам же отвечал:

«Побеждают они, как христианство – древний Рим: у Рима было богатство, сила, знатность; легионы и Гораций; куртизанки и изящество; в катакомбах толпились бедняки. И они победили»1.

Сравнение социализма с ранним христианством в российском революционном дискурсе давнее – к нему не раз обращался еще Герцен, позаимствовавший его у Ламенне и Леру. В любом случае, сила тогдашнего революционного «ордена» определялась материальным положением десятков миллионов, недовольством не только бедняков, но и значительной части нарождающейся буржуазии. К тому же весь XIX век идея революции как «локомотива прогресса» разделялась все растущим числом западных либералов и социалистов, тогда как в церкви и монархии большинство образованных европейцев видели препятствие на этом пути. Разговор о роли интеллигенции в русской революции стоит начать с самого феномена революции.

Революция
Тысячи научных книг и необозримое число статей, брошюр и листовок с разных сторон освещают политические революции; не намного меньше написано и сказано о «промышленной», «культурной», «научно-технической», «сексуальной» и т.п. революциях. В мои задачи не входит ни генеалогия этого понятия (переход от астрономических «революций» к политическим), ни тем более анализ их взаимосвязи. Отмечу лишь то, что термин «революция» обладает несколькими семантическими полями, причем два важнейших из них дополняют друг друга: политическое событие, деяние, трансформация вписываются в исторический процесс, выходящий за пределы политики. Сопряженные с насилием события, иной раз переходящие в гражданскую войну, смена государственного строя и правящих элит встраиваются в долговременный исторический процесс. От любой реформы революция отличается резким разрывом с прошлым, но она же выступает как часть непрерывного движения человечества от прошлого к будущему. Без этой телеологии, без созданного Просвещением идейного фона Французская революция была бы просто очередной Фрондой и не получила бы такого международного отклика и влияния.

«Исторический аспект разъясняет политическую цель, и наоборот – постановкой политической цели открывается историческое измерение. Понятие «революция» одновременно направляет познание и дает указание действию» 2.

Мы отличаем бунт, переворот, путч, pronunciamiento от революции именно потому, что они не приводят к сколько-нибудь серьезному историческому изменению. Речь может идти не о каких-нибудь заказных «оранжевых революциях», сменяющих один олигархический клан на другой, но о всенародных бунтах. В истории Китая бывали гигантские по числу участников восстания, приводившие к смене династий («желтые» и «красные повязки»), которые тем не менее не вели к существенным социально-экономическим или культурным переменам. Более того, настоящая политическая революция всегда связана с предшествующей трансформацией сознания, с каким-то осмысленным проектом, набросок которого воплощается в реальность, неизбежно преображаясь по ходу реализации. Политическому радикализму предшествует радикализм мысли. Все патетические сцены, страсти, тщеславие, героизм одних и низость других всегда присутствуют в политике; только без осмысленного проекта коллективного будущего революции не происходят 3. Именно поэтому в подготовке революций важную роль играют мыслители, а распространяют их те, кого мы называем «интеллектуалами» или «интеллигентами». Они меняют общественное мнение перед революцией, они входят в явные или тайные общества и партии, пишут программы и листовки, а затем руководят теми, кто принимает на веру новый круг идей.

Действия революционеров, поднимающих на борьбу «народные массы», включены в движение всего человечества к «прогрессу». С конца XVIII века история понимается как захвативший весь мир процесс перемен, разрыв со всеми унаследованными от прежних обществ традициями.

«После французской революции любое кровопролитное выступление, будь оно революционным или контрреволюционным, стали рассматривать как продолжение движения, начатого в 1789 году, – словно периоды затишья и реставрации были всего лишь передышками, в которые революционный поток уходил на глубину, откуда, собравшись силами, вновь выплескивался на поверхность в 1830, 1832, 1848, 1851 и в 1871-м (если упоминать только наиболее важные даты XIX века)»4.

В ХХ веке это движение продолжили революции и гражданские войны – сначала по всей континентальной Европе, а затем и по всему остальному миру. Изменилось само восприятие истории. Настало Новое время (Modern), которое «может уже не заимствовать свои ориентирующие критерии у образцов других эпох. Эпоха модерна воспринимает себя исключительно из настроя на саму себя – ей приходится черпать свою нормативность из самой себя. Отныне подлинное настоящее находится в точке, где продолжение традиций пересекается с новаторством»5. Прошлое рассматривается исключительно как резервуар энергий для настоящего, а проект будущего определяет отныне и содержание исторических исследований.

Разумеется, по ходу революции и после нее создается и «подчищается» предыстория. Восхвалявшие «просвещенный деспотизм» литераторы XVIII века сделались предтечами Французской революции, а в СССР появилась памятная схема («декабристы разбудили Герцена» и т.д.), из которой исчезли или заняли незначительное место соперничавшие с большевиками фракции (кадеты, эсеры, анархисты). Для этого требуются труженики пера, обслуживающие новую элиту. К историкам и писателям стоит добавить людей искусства: картины, памятники, затем пьесы и фильмы представляют нужный образ революции. Речь совсем не обязательно идет об исполняемом «заказе» – среди писавших у нас о гражданской войне было немалое число убежденных в правоте революции ее участников, а французские историки времен Реставрации немало продвинули историческую науку. Важно то, что встраивание человеческих деяний и страстей в национальную и всемирную историю является необходимым для того, чтобы революция выступала в сознании современников и потомков как значимое событие, отличающееся от ничего принципиально не меняющего переворота. Конечно, историю побежденных пишут победители, но от того, насколько умелыми являются интерпретаторы, зависит сохранение того, что можно назвать «мифом революции». Гекатомбы жертв террора, гражданских войн, перерастающих в войны завоевательные, должны находить идейное оправдание – они служили идолу прогресса. Такова теодицея революций – «боги жаждут».

Оправдание насильственной трансформации общества, а затем и нового постреволюционного порядка – это область идеологии. Интеллектуалы являются идеологами par excellence , именно они делают социальную реальность осмысленной для малообразованных масс. У понятия «идеология» долгая история, заслуживающая специального разбора. Отметим лишь то, что в современном значении это слово происходит из марксизма середины XIX века («Немецкая идеология») и употреблялось для критики «ложного сознания», заданного классовой ограниченностью и классовым интересом. Теория соответствия «базиса» и «надстройки», разоблачение политэкономических и философских доктрин как «буржуазных», а уже потому ничтожных – все это еще сохранилось в памяти. Однако у социалистов XIX века имелись предшественники, которые точно так же разоблачали институты «старого порядка» и обосновывающие его доктрины, будь они теологическими или метафизическими.

Все Просвещение опиралось на учение Локка, идет ли речь о теории познания или о трактовке общественного договора. Я бы обратил внимание на то, что Локк был первым теоретиком «трудовой теории стоимости», а она имела революционный характер и была унаследована Марксом.

Эту роль Локка как предшественника Французской революции хорошо видели противники последней. Вспомним, что Ж. де Местр посвятил более сотни страниц критике Локка в «Санкт-Петербургских вечерах»

Конечно, и ранее бунты и крестьянские войны обосновывались речением: «Кто не работает, тот да не ест». Еще в XIV веке английские крестьяне распевали: «When Adam plough, and Eve span, who was then the gentleman?» («Когда пахал Адам и пряла Ева, где родословное тогда стояло древо?»). Только теперь в либеральной, а затем и в социалистической пропаганде против привилегий верхних двух сословий появляется тема труда и вознаграждения, возникает образ общества тружеников, противостоящего «трутням». Это противостояние сословий, превращающееся в XIX веке в классовую борьбу, обосновывается теперь наукой, отрицающей все теологические и метафизические конструкции прошлого. Если во времена религиозных войн одна вера противопоставлялась другой, то теперь освобождение человека мыслится как отрицание любой церкви, поскольку борьба против религии, как писал молодой Маркс, «есть косвенно борьба против того мира, духовной усладой которого является религия» 6. В этом едины столь разные мыслители двух последних столетий, как Конт и Ницше, Кропоткин и Дьюи. Повторим сказанное Розановым: «Революция – отдел науки». Ее вдохновители и адепты ссылаются на прогресс науки, техники, промышленности и объявляют собственную доктрину наилучшим орудием продвижения человечества «все выше и выше». Религия «человечности» есть идеология, отсылающая к научному знанию и социальному прогрессу. Труд и знание подавляющего большинства противопоставляются суевериям и безделью кучки «паразитов». Их уничтожение выглядит как акт «социальной гигиены», оно неизбежно и благотворно. Теория «прибавочной стоимости» Маркса изменила лишь то, что буржуа тоже сделались «эксплуататорами».

Привлекательность марксизма для русских интеллигентов начала ХХ века объясняется тем, что тезисы о прибавочной стоимости, эксплуатации, резервной армии труда и т.п. казались верно отображающими социально-экономическую ситуацию России этого времени, подобно тому, как они отвечали ситуации Англии в 1850-х годах. Марксистами на 1900 год были и Струве, и Бердяев, и Булгаков, и Ильин, и Туган-Барановский – просто у них достало ума и образования, чтобы быстро понять ограниченность этой доктрины, от которой стали отходить даже близкие ученики «классиков марксизма», вроде Бернштейна и Каутского. Однако куда больше было тех, кто из сочувствия к страданиям миллионов принял на веру идею о спасительности насильственной революции.

Революции совершаются людьми, которые считают необходимыми и неизбежными эпохальные перемены, они, по определению, могут носить имя «радикалов». «Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть», – написал Бакунин в своей ранней статье, когда он еще не был проповедником анархии. Радикалов всех оттенков отличает неприятие сущего, отрицание окружающих его институтов, верований большинства современников. Хотя среди таких отрицателей немалое число составляют неприспособленные и озлобленные («ресентимент»), желающие подняться вверх на волне революции, минуя ступени существующей иерархии, и даже «спортсмены революции» (характеристика из первой версии романа А. Белого), большинство составляют «идейные» сторонники смены политического строя. Революционные радикалы оптимистичны, психология desesperados (отчаяние) чаще свойственна героям контрреволюции. Перестроить старое общественное устройство невозможно, все это строение нужно снести, чтобы воздвигнуть новое на простых разумных принципах. Переделать нужно не только институты, требуется перековать умы и души людей. Позаимствованное Локком у античных мыслителей учение о душе как tabula rasa (чистая доска) вдохновляет революционеров. Все прежние традиции и авторитеты обнуляются: они либо бесполезны, либо прямо вредны. Просвещение унаследовало свою критику церковных институтов у протестантизма7 , но перенесло ее на государство и на общественное устройство в целом.

Просветители «повторяли с однообразной настойчивостью оскорбления по поводу козней духовенства и суеверий, монашества и аскетизма, папской тирании и схоластического обскурантизма, что являлось общим местом протестантских диспутов на протяжении двух столетий» 7.

Радикальное сознание ищет и находит те доктрины, которые оправдывают собственную неукорененность, оторванность от большинства соотечественников, и обосновывают право вести за собой массы. Для этого мало повторять слова «кто был ничем, тот станет всем», нужны более искусные теории. В случае российских революционеров, наряду со старыми доктринами народников и анархистов, марксистской догматикой (от которой уже начали отказываться их немецкие Genossen), потребовались новые учения. Феномены «русского Ницше», «русского Бергсона» хорошо известны историкам мысли – вопреки самим европейским мыслителям, их учения о «воле к власти» или «жизненном порыве» стали у нас источником оппозиций: «старое – молодое», «мертвое – живое», «свет – тьма» и т.п., вплоть до неизбежного: «прогресс – реакция». Это влияние не исчерпывается дореволюционными «богоискательством» и «богостроительством»; след ницшеанского «сверхчеловека» хорошо виден, например, в статьях Троцкого, вошедших в книгу «Литература и революция» (1923). Даже эмпириокритицизм Маха мог сделаться у нас частью революционной доктрины – к возмущению сначала Плеханова, а затем и Ленина. Важен отбор теорий: все они были антагонистичны и метафизике, и, разумеется, теологии; они сочетали поклонение науке и технике с витализмом, «человекобожеством». Конечно, имелись и чисто российские источники радикализма, можно вспомнить об ироническом замечании Л. Шестова: «У нас читали Дарвина и лягушек резали те люди, которые ждали Мессии, второго пришествия» 8. Научные теории и философские умозрения оборачивались у нас рецептами по нахождению «сапогов-скороходов» и «скатерти-самобранки». Утопизм является общей чертой всех революций, но в российской версии радикализма хорошо заметен след эсхатологии. Все социал-демократы пели «Интернационал» (“C’est la lutte fi nale”), но в России «последний и решительный бой» значил куда больше, чем утверждение «царства труда».

Наконец, следует сказать о важнейшей стороне всей революционной мысли XIX века, которая в России приобрела множество адептов. Начиная с Французской революции в задачи преображения мира стал входить социальный вопрос. Хоть «Славная революция» в Англии, хоть Американская революция ограничивались политическими правами, во Франции страдания бедняков вошли в революционную риторику: политический переворот отныне должен был изменить экономический удел миллионов. Революция предполагает насилие, поскольку она свергает препятствующие «эмансипации» элиты «старого порядка»; она мыслится как переход из царства необходимости в царство свободы. Она не ограничивается отрицанием, но утверждает свободу, равенство и братство. За равенством гражданских прав неизбежно следует вопрос об экономическом равенстве: политическими средствами, насилием, пытаются избавить народы от нищеты. В песне санкюлотов “Ça ira”, помимо повторений раз за разом «аристократов на фонарь», утверждается: «Мы больше не будем умирать от голода». Начинают революции просвещенные меньшинства, желающие добиться свобод слова, совести, парламентских дискуссий, но в них неизбежно вовлекаются массы, требующие передела собственности. Действия революционеров, поднимающих на борьбу «народные массы», отныне включены в движение всего человечества к материальному «прогрессу». Реформистов они ненавидят и преследуют даже яростнее, чем откровенных «классовых врагов», поскольку это – предатели. То, что восставшая чернь переводит утопическую поэзию на язык прозы («грабь награбленное», «взять и поделить»), не должно смущать революционера – высокая цель оправдывает средства. Во имя этой цели возможными и желательными оказывались самые жестокие преследования.

«Оказалось, что жалость как исток добродетели в большей мере способна к жестокости, чем сама жестокость. “Par pitie, par amour l’humanite, soyez inhumains!” («Из жалости, из любви к человечеству будьте бесчеловечны!») – эти слова, взятые почти наугад из петиции одной из фракций Парижской коммуны Национальному конвенту, не являются случайными; они – подлинный язык жалости… Со времен Французской революции именно необузданность сантиментов сделала революционеров столь невосприимчивыми к реальности в целом и к реальности отдельных людей в частности. Революционеры не испытывали угрызений совести, принося людей в жертву своим «принципам» – исторической необходимости или процессу революции как таковой»4.

Переход от мысли к действию, от принципов к актам есть способ интерпретации постулатов: у Руссо мы не найдем обоснования якобинского террора, Маркс никогда не писал о необходимости физического истребления сотен тысяч «эксплуататоров». Сострадание к одним по ходу истолкования превращается в требование безжалостного истребления других. Конечно, любой неангажированный историк должен помнить о жестоком подавлении революционных выступлений в той же Франции в 1848 и 1871 годах, о Баварской республике в Германии или о массовом применении насилия «белыми» в нашей гражданской войне. Но все же тот террор, который осуществлялся революционерами, был и куда более широким (по «классовым признакам»), и обосновывался он «исторической необходимостью», в полной мере постигнутой вождями. В России размах этого насилия прямо связан с опытом войны у десятка миллионов людей, вернувшихся с развалившегося фронта с винтовками в руках.

Intelligenz
Слово «интеллигенция» обозначает в большинстве европейских языков интеллект, разум, смышленость; в английском добавляется значение «разведка», «разведывательные данные» (Intelligence Service, CIA). Пришло оно из поздней средневековой латыни и доныне используется как в обычной речи, так и в научных работах философов и психологов для обозначения ума, рассудка. Когда француз или испанец характеризует кого-нибудь прилагательным «интеллигентный», то речь идет об уме, иной раз о хитроумии, но никак не о принадлежности к некой социальной группе. В последнем значении слово появилось в Германии. Вопреки нашему Боборыкину и некоторым польским его современникам, полагавшим, что именно они придумали «интеллигенцию» как имя для разночинцев второй половины XIX века, полвека ранее так стали говорить немцы о слое людей, которые непринадлежали к двум верхним сословиям «старого порядка», но и от рождающейся буржуазии отличались своим образованием, вкусами, склонностью к критике существующих порядков, которые никак не соответствовали критериям разумности и справедливости. Так как Германия той поры была разделена на десятки государств, то именно эта группа пишущих и размышляющих не на диалектах, вроде саксонского или швабского, а на «правильном» верхненемецком (исходно – языке лютеровского перевода Библии), немало сделала и для развития немецкой культуры, и для объединения страны. Вершиной политической деятельности этой группы была революция 1848–1849 годов. Предположительно само слово пришло из философских учений Шеллинга и Гегеля, в которых оно традиционно использовалось для обозначения разума, теоретического созерцания. В «Философии духа» к «интеллигенции» относятся высшие психические функции – память, воображение, язык, понятийное мышление, а вершиной оказывается критическая рефлексия 13.

(продилжение следует)

https://aftershock.news/?q=node/823003
Tags: Руткевич, статьи об интеллигенции
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments