Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Category:

Из "Золотого теленка"





   Ровно в 16 часов 40 минут Васисуалий Лоханкин объявил голодовку. Он лежал на клеенчатом диване, отвернувшись от всего мира, лицом к выпуклой диванной спинке. Лежал он в подтяжках и зеленых носках, которые в Черноморске называются также карпетками.




   Поголодав минут двадцать в таком положении, Лоханкин застонал, перевернулся на другой бок и посмотрел на жену. При этом зеленые карпетки описали в воздухе небольшую дугу. Жена бросала в крашеный дорожный мешок свое добро: фигурные флаконы, резиновый валик для массажа, два платья с хвостами и одно старое без хвоста, фетровый кивер со стеклянным полумесяцем, медные патроны с губной помадой и трикотажные рейтузы.




   - Варвара! - сказал Лоханкин в нос.




   Жена молчала, громко дыша.




   - Варвара! - повторил он. - Неужели ты в самом деле уходишь от меня к Птибурдукову?




   - Да, - ответила жена. - Я ухожу. Так надо.




   - Но почему же, почему? - сказал Лоханкин с коровьей страстностью.




   Его и без того крупные ноздри горестно зашевелились. За-дрожала фараонская бородка.




   - Потому что я его люблю.




   - А я как же?




   - Васисуалий! Я еще вчера поставила тебя в известность. Я тебя больше не люблю.




   - Но я! Я же тебя люблю, Варвара.




   - Это твое частное дело, Васисуалий. Я ухожу к Птибурдукову. Так надо.




   - Нет! - воскликнул Лоханкин. - Не может один человек уйти, если другой его любит!




   - Может, - раздраженно сказала Варвара, глядя в карманное зеркальце. - И вообще перестань дурить, Васисуалий.




   - В таком случае, я продолжаю голодовку! - закричал несчастный муж. - Я буду голодать до тех пор, покуда ты не вернешься! День! Неделю! Год буду голодать!




   Лоханкин снова перевернулся и уткнул толстый нос в скользкую холодную клеенку.




   - Так вот и буду лежать в подтяжках, - донеслось с дивана, - пока не умру. И во всем будешь виновата ты с этим ничтожным Птибурдуковым.




   Жена подумала, вздела на белое невыпеченное плечо свалившуюся бретельку и вдруг заголосила.




   - Ты не смеешь так говорить о Птибурдукове! Он выше тебя!




   Этого Лоханкин не снес. Он дернулся, словно электрический разряд пробил его во всю длину, от подтяжек до зеленых карпеток.




   - Ты самка, Варвара, - тягуче заныл он. - Ты публичная девка!




   - Васисуалий, ты дурак! - спокойно ответила жена.




   - Волчица ты, - продолжал Лоханкин в том же тягучем тоне. - Тебя я презираю. К любовнику уходишь от меня. К Птибурдукову от меня уходишь. К ничтожному Птибурдукову нынче ты, мерзкая, уходишь от меня. Так вот к кому ты от меня уходишь! Ты похоти предаться хочешь с ним. Волчица старая и мерзкая притом.




   Упиваясь своим горем, Лоханкин даже не замечал, что говорит пятистопным ямбом, хотя никогда стихов не писал и не любил их читать.




   - Васисуалий. Перестань паясничать! - сказала волчица, застегивая мешок. - Посмотри, на кого ты похож. Хоть бы умылся! Я ухожу. Так надо. Прощай, Васисуалий! Твою хлебную карточку я оставляю на столе.




   И Варвара, подхватив мешок, пошла к двери. Увидев, что заклинания не помогли, Лоханкин живо вскочил с дивана, подбежал к столу и с криком: "Спасите!" - порвал карточку. Варвара испугалась. Ей представился муж, иссохший от голода, с затихшими пульсами и холодными конечностями.




   - Что ты сделал? - сказала она. - Ты не смеешь голодать!




   - Буду, - упрямо заявил Лоханкин.




   - Это глупо, Васисуалий. Это бунт индивидуальности!




   - И этим я горжусь! - ответил Лоханкин подозрительным по ямбу тоном. - Ты недооцениваешь значение индивидуальности и вообще интеллигенции.




   - Общественность тебя осудит!




   - Пусть осудит, - решительно сказал Васисуалий и снова повалился на диван.




   Варвара молча швырнула мешок на пол, поспешно стащила с головы соломенный капор и, бормоча: "Взбесившийся самец!", "тиран" и "собственник", торопливо сделала бутерброд с баклажанной икрой.




   - Ешь! - сказала она, поднося пищу к пунцовым губам мужа. - Слышишь, Лоханкин? Ешь сейчас же! Ну!




   - Оставь меня, - сказал он, отводя руку жены.




   Пользуясь тем, что рот голодающего на мгновение открылся, Варвара ловко втиснула бутерброд в отверстие, образовавшееся между фараонской бородкой и подбритыми московскими усиками. Но голодающий сильным ударом языка вытряхнул пищу наружу.




   - Ешь, негодяй! - в отчаянии крикнула Варвара, тыча бутербродом. - Интеллигент!












   Но Лоханкин отводил лицо от бутерброда и отрицательно мычал. Через несколько минут разгорячившаяся и вымаранная зеленой икрой Варвара отступила. Она села на свой мешок и заплакала ледяными слезами.




   Лоханкин смахнул с бороды затесавшиеся туда крошки, бросил на жену осторожный, косой взгляд и затих на своем диване. Ему очень не хотелось расставаться с Варварой. Наряду с множеством недостатков у Варвары были два существенных достижения: большая белая грудь и служба. Сам Васисуалий никогда и нигде не служил. Служба помешала бы ему думать о значении русской интеллигенции, к каковой социальной прослойке он причислял и себя. Так что продолжительные думы Лоханкина сводились к приятной и близкой теме: "Васисуалий Лоханкин и его значение", "Лоханкин и трагедия русского либерализма" и "Лоханкин и его роль в русской революции". Обо всем этом было легко и покойно думать, разгуливая по комнате в фетровых сапожках, купленных на варварины деньги, и поглядывая на любимый шкаф, где мерцали церковным золотом корешки брокгаузского энциклопедического словаря. Подолгу стаивал Васисуалий перед шкафом, переводя взоры с корешка на корешок. По ранжиру вытянулись там дивные образцы переплетного искусства: большая медицинская энциклопедия, "Жизнь животных" Брэма, гнедичевская "История искусств", пудовый том "Мужчина и женщина", а также "Земля и люди" Элизе Реклю.




   "Рядом с этой сокровищницей мысли, - неторопливо думал Васисуалий, - делаешься чище, как-то духовно растешь".




   Придя к такому заключению, он радостно вздыхал, вытаскивал из-под шкафа "Родину" за 1899 год в переплете цвета морской волны с пеной и брызгами, рассматривал картинки англо-бурской войны, объявление неизвестной дамы под названием: "Вот как я увеличила свой бюст на шесть дюймов" и прочие интересные штуки.




   С уходом Варвары исчезла бы и материальная база, на которой покоилось благополучие достойнейшего представителя мыслящего человечества.




/.../




   И в жизни Васисуалия Андреевича наступил период мучительных дум и моральных страданий. Есть люди, которые не умеют страдать, как-то не выходит. А если уж и страдают, то стараются проделать это как можно быстрее и незаметнее для окружающих. Лоханкин же страдал открыто, величаво, он хлестал свое горе чайными стаканами, он упивался им. Великая скорбь давала ему возможность лишний раз поразмыслить о значении русской интеллигенции, а равно о трагедии русского либерализма.




   "А может быть, так надо, - думал он, - может быть, это искупление и я выйду из него очищенным. Не такова ли судьба всех, стоящих выше толпы, людей с тонкой конституцией. Галилей! Милюков! А.Ф.Кони! Да, да. Варвара права, так надо!"




   Душевная депрессия не помешала ему, однако, дать в газету объявление о сдаче внаем второй комнаты.




   "Это все-таки материально поддержит меня на первых порах", - решил Васисуалий.




   И снова погрузился в туманные соображения о страданиях плоти и значении души, как источника прекрасного. От этого занятия его не могли отвлечь даже настоятельные указания соседей на необходимость тушить за собой свет в уборной. Находясь в расстройстве чувств, Лоханкин постоянно забывал это делать, что очень возмущало экономных жильцов.




   Между тем жильцы большой коммунальной квартиры номер три, в которой обитал Лоханкин, считались людьми своенравными и известны были всему дому частыми скандалами. Квартиру номер три прозвали даже "Вороньей слободкой". Продолжительная совместная жизнь закалила этих людей, и они не знали страха. Квартирное равновесие поддерживалось блоками между отдельными жильцами. Иногда обитатели "Вороньей слободки" объединялись все вместе против какого-либо одного квартиранта, и плохо приходилось такому квартиранту. Центростремительная сила сутяжничества подхватывала его, втягивала в канцелярии юрисконсультов, вихрем проносила через прокуренные судебные коридоры и в камеры товарищеских и народных судов. И долго еще скитался непокорный квартирант в поисках правды, добираясь до самого всесоюзного старосты, товарища Калинина. И до самой своей смерти квартирант будет сыпать юридическими словечками, которых понаберется в разных присутственных местах, будет говорить не "наказывается", а "наказуется", не "поступок", а "деяние". Себя будет называть не "товарищ Жуков", как положено ему со дня рождения, а "потерпевшая сторона". Но чаще всего и с особенным наслаждением он будет произносить выражение "вчинить иск". И жизнь его, которая и прежде не текла молоком и медом, станет совсем уж дрянной.

/.../



   Вот как обернулось это дело. Васисуалий Андреевич по-прежнему забывал тушить свет в помещении общего пользования. Да и мог ли он помнить о таких мелочах быта, когда ушла жена, когда остался он без копейки, когда не было еще точно уяснено все многообразное значение русской интеллигенции. Мог ли он думать, что жалкий бронзовый светишко восьмисвечовой лампы вызовет в соседях такое большое чувство. Сперва его предупреждали по нескольку раз в день. Потом прислали -письмо, составленное Митричем и подписанное всеми жильцами. И, наконец, перестали предупреждать и уже не слали -писем. Лоханкин еще не постигал значительности происходящего, но уже смутно почудилось ему, что некое кольцо готово сомкнуться.




   Во вторник вечером прибежала тетипашина девчонка и одним духом отрапортовала:




   - Они последний раз говорят, чтоб тушили.




   Но как-то так случилось, что Васисуалий Андреевич снова забылся, и лампочка продолжала преступно светить сквозь паутину и грязь. Квартира вздохнула. Через минуту в дверях лоханкинской комнаты показался гражданин Гигиенишвили. Он был в голубых полотняных сапогах и в плоской шапке из коричневого барашка.




   - Идем, - сказал он, маня Васисуалия пальцем.




   Он крепко взял его за руку и повел по темному коридору, где Васисуалий Андреевич почему-то затосковал и стал даже легонько брыкаться, и ударом по спине вытолкнул его на середину кухни. Уцепившись за бельевые веревки, Лоханкин удержал равновесие и испуганно оглянулся. Здесь собралась вся квартира. В молчании стояла здесь Люция Францевна Пферд. Фиолетовые химические морщины лежали на властном лице ответственной съемщицы. Рядом с нею, пригорюнившись, сидела на плите пьяненькая тетя Паша. Усмехаясь, смотрел на оробевшего Лоханкина босой Никита Пряхин. С антресолей свешивалась голова ничьей бабушки. Дуня делала знаки Митричу. Бывший камергер двора его императорского величества улыбался, пряча что-то за спиной.




   - Что? Общее собрание будет? - спросил Васисуалий Андреевич тоненьким голосом.




   - Будет, будет, - сказал Никита Пряхин, приближаясь к Лоханкину. - Все тебе будет. Кофе тебе будет, какава. Ложись! - закричал он вдруг, дохнув на Васисуалия не то водкой, не то скипидаром.




   - В каком смысле ложись? - спросил Васисуалий Андреевич, начиная дрожать.




   - А что с ним говорить, с нехорошим человеком, - сказал гражданин Гигиенишвили.




   И, присев на корточки, принялся шарить по талии Лоханкина, отстегивая подтяжки.




   - На помощь! - шепотом сказал Васисуалий, устремляя безумный взгляд на Люцию Францевну.




   - Свет надо было тушить, - сурово ответила гражданка Пферд.




   - Мы не буржуи электрическую энергию зря жечь, - добавил камергер Митрич, окуная что-то в ведро с водой.




   - Я не виноват, - запищал Лоханкин, вырываясь из рук бывшего князя, а ныне трудящегося Востока.




   - Все не виноваты, - бормотал Никита Пряхин, придерживая трепещущего жильца.




   - Я же ничего такого не сделал.




   - Все ничего такого не сделали.




   - У меня душевная депрессия.




   - У всех душевная.




   - Вы не смеете меня трогать. Я малокровный.




   - Все, все малокровные.




   - От меня жена ушла! - надрывался Васисуалий.




   - У всех жена ушла, - отвечал Никита Пряхин.




   - Давай, давай, Никитушко, - хлопотливо молвил камергер Митрич, вынося к свету мокрые, блестящие розги, - за разговорами до свету не справимся.




   Васисуалия Андреевича положили животом на пол. Ноги его молочно засветились. Гражданин Гигиенишвили размахнулся изо всей силы, и розга тонко пискнула в воздухе.




   - Мамочка! - завизжал Васисуалий.




   - У всех мамочка! - наставительно сказал Никита, прижимая Лоханкина коленом.




   И тут Васисуалий вдруг замолчал.




   "А может, так надо, - подумал он, дергаясь от ударов и разглядывая темные, панцирные ногти на ноге Никиты, - может, именно в этом искупление, очищение, великая жертва".




   И покуда его пороли, покуда Дуня конфузливо смеялась, а бабушка покрикивала с антресолей: "Так его, болезного, так его, родименького", - Васисуалий Андреевич сосредоточенно думал о значении русской интеллигенции и о том, что Галилей тоже потерпел за правду.




   Последним взял розги Митрич.




   - Дай-кось, я попробую, - сказал он, занося руку. - Надаю ему лозанов по филейным частям.




   Но Лоханкину не пришлось отведать камергерской лозы. В дверь черного хода постучали. Дуня бросилась открывать. (Парадный ход "Вороньей слободки" был давно заколочен по той причине, что жильцы никак не могли решить, кто первый должен мыть лестницу. По этой же причине была наглухо заперта и ванная комната.)




   - Васисуалий Андреевич, вас незнакомый мужчина спрашивает, - сказала Дуня как ни в чем не бывало.




   И все действительно увидели стоявшего в дверях незнакомого мужчину в белых джентльменских брюках. Васисуалий Андреевич живо вскочил, поправил свой туалет и с ненужной улыбкой обратил лицо к вошедшему Бендеру.




   - Я вам не помешал? - учтиво спросил великий комбинатор, щурясь.




   - Да, да, - пролепетал Лоханкин, шаркая ножками, - видите ли, тут я был, как бы вам сказать, немножко занят... Но... кажется... я уже освободился?..




   И он искательно посмотрел по сторонам. Но в кухне уже не было никого, кроме тети Паши, заснувшей на плите во время экзекуции. На дощатом полу валялись отдельные прутики и белая полотняная пуговица с двумя дырочками.




   - Пожалуйте ко мне.




   - А может быть, я вас все-таки отвлек? - спросил Остап, очутившись в первой комнате Лоханкина. - Нет? Ну, хорошо. Так это у вас "Сд. пр. ком. в. уд. в. н. м. од. ин. хол."? А она на самом деле "пр." и имеет "в.уд."?




   - Совершенно верно, - оживился Васисуалий, - прекрасная комната, все удобства. И недорого возьму. Пятьдесят рублей в месяц.




   - Торговаться я не стану, - вежливо сказал Остап, - но вот соседи... Как они?




   - Прекрасные люди, - ответил Васисуалий, - и вообще все удобства. И цена дешевая.




   - Но ведь они, кажется, ввели в этой квартире телесные наказания?




   - Ах, - сказал Лоханкин проникновенно, - ведь в конце концов кто знает! Может быть, так надо! Может быть, именно в этом великая сермяжная правда!




   - Сермяжная? - задумчиво повторил Бендер. - Она же посконная, домотканая и кондовая? Так, так. В общем, скажите, из какого класса гимназии вас вытурили за неуспешность? Из шестого?




   - Из пятого, - ответил Лоханкин.




   - Золотой класс! Значит, до физики Краевича вы не дошли? И с тех пор вели исключительно интеллектуальный образ жизни? Впрочем, мне все равно. Завтра я к вам переезжаю.




   - А задаток? - спросил бывший гимназист.




   - Вы не в церкви, вас не обманут, - весело сказал великий комбинатор. - Будет и задаток. С течением времени.

http://az.lib.ru/i/ilfpetrov/text_0140.shtml



Tags: Ильф и Петров
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments