Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Category:

Кристоф Шарль. Французские интеллектуалы от дела Дрейфуса до наших дней

Кристоф Шарль

Французские интеллектуалы
от дела Дрейфуса до наших дней: память и история

(из книги: Шарль К. Интеллектуалы во Франции: Вторая половина XIX века. М., 2005, с. 291-321)

Одно из важнейших свойств группы, которую во Франции называют «интеллектуалами», состоит в том, что интеллектуалы во Франции всегда выступают носителями, а нередко и хранителями определенной исторической памяти. В основном это память о тех исторических эпизодах, в которых интеллектуалы выходили на сцену как действующие лица. Эта функция сохранения памяти является системообразующей для французского понятия «интеллектуалы» как такового (следовало бы применять кавычки, чтобы отличать специфически французский смысл этого понятия от ба-нализированного внеисторического смысла, который это слово имеет в международном социологическом обиходе). «Интеллектуалы» во французском смысле — понятие сугубо историческое по самой своей сути. Оно было порождено определенным моментом истории, и оно сохраняет свою относительную устойчивость и неизменность лишь через непрекращающуюся работу памяти и через специальные усилия по собственной реисторизации. Таким образом, место интеллектуалов во Франции расположено на той важнейшей линии, где проходит водораздел между памятью и историей, если прибегнуть к классической схеме Мориса Альбвакса 1. История и коллективная память у Альбвакса противопоставлены: история — это картина изменений; коллективная память же — это усилия группы по увековечению определенного опыта в его неизменности; тем самым, согласно Альбваксу, коллективная память устраняет историю, поскольку история способна трансформировать группу. Однако с французскими интеллектуалами дело обстоит иначе; их коллективная идентичность и относительная неизменность их представлений о своей роли обеспечиваются через постоянную реактивацию памяти об эпизодах, которые мыслились как разрыв с неизменным положением вещей, но самим своим участием в этих эпизодах интеллектуалы стремились утвердить трансисторическую преемственность, при которой исторический активизм интеллектуалов обосновывался бы служением интеллектуалов неким якобы внеисторическим высшим ценностям.


Мой подход будет генетическим, но по направленности он будет противоположен привычной для нас коммеморативной истории интеллектуалов. Объяснительную роль в моем анализе будет играть структурное измерение, противостоящее нормативному подходу, который преобладает в эссеистике, посвященной сущности, долгу или призванию интеллектуалов. Это не значит, что я собираюсь бросаться в другую крайность, угрожающую сегодня всякому разговору об истории интеллектуалов, и превращать исторический анализ в социологическое изничтожение, призванное развенчать интеллектуалов, принудить их к молчанию и обесценить память, на которую они опираются. Цель предлагаемого ниже генетического исследования и структурного анализа иная: показать, каким образом сочетание истории с памятью, которое для любой другой группы обернулось бы глубочайшими противоречиями и даже грозило бы самому существованию группы, для интеллектуалов оказывается естественным и животворным. Я хочу показать, как это сочетание препятствует окончательному торжеству редуктивного антиинтеллектуализма в моменты исторического отлива — и, наоборот, как память о прецедентах позволяет интеллектуалам избегать триумфализма, совершенно неуместного в боях, которые всякий раз нужно начинать заново; каким образом память оказывается для данной символической группы не фактором консервации, а стимулом к возобновлению и переделыванию своей собственной истории — истории, которая никогда не обретает устойчивости и законченности. Это напряжение между двумя противоположными полюсами, равно как и связь между политической памятью и злободневным историческим противостоянием, присутствовали в группе интеллектуалов с самого момента ее возникновения. Поэтому для начала необходимо напомнить кое-какие аспекты борьбы вокруг дела Дрейфуса — этого стартового эпизода истории французских интеллектуалов.

Дело Дрейфуса: свидетельство о рождении

Когда речь идет о памяти и истории, отправными пунктами для анализа всегда должны служить слова, их исходный смысл и изменения этого смысла как симптомы иных, более глубинных изменений. Слово intellectuel в функции имени существительного не употреблялось во французском языке до 1890-х годов. Когда же его стали употреблять таким образом в 1890-х годах, это употребление было стилистически выделенным: либо слово intellectuel писали курсивом, чтобы подчеркнуть его несколько особый характер, либо же его писали с заглавной буквы, чтобы показать, что это слово обозначает неких исключительных, выдающихся индивидов 2. Такое словоупотребление с самого начала несет в подтексте мысль о том, что перед нами категория, выламывающаяся из норм; понятие, которое должно бороться за свои права и за обретение своего неповторимого смысла, поскольку другие, конкурирующие или более ранние слова вполне могли бы быть использованы вместо него.

Тем не менее, несмотря на свой первоначальный очень специфический смысл, это слово быстро вошло в обиход. Оно стало общеупотребительным после того, как произошло одно совершенно конкретное событие — после того как Золя опубликовал в газете L'Aurore свое знаменитое письмо, вошедшее в историю под названием «Я обвиняю» (на самом деле автор напечатал его под заглавием «Открытое письмо Президенту Республики»). На следующий же день после появления этого текста Золя была опубликована коллективная петиция, подписанная некоторым количеством университетских профессоров, литераторов, людей искусства, журналистов, студентов или лиц без особого звания: все они выражали свое одобрение письму Золя и требовали пересмотра приговора по делу капитана Дрейфуса или нового суда над ним. В газетах эта петиция была озаглавлена просто: «Протест». После чего один из главных антидрейфусаров — Морис Баррес напечатал статью, в которой это коллективное письмо именовалось «Протест интеллектуалов». Именно с этого момента термин стал общеупотребительным и вошел в широкий обиход. Таким образом, как и многие художественные или политические движения, интеллектуалы получили свое имя из рук своих противников. Уже отсюда становится понятна вся проблематичность наименования «интеллектуал»: дело в том, что изначально это наименование было оскорблением. Сказать в 1898 году: «эти люди — интеллектуалы» — все равно что сказать: «эти люди — дрейфусары», «это люди, требующие таких вещей, которые отвергаются огромным большинством французов». Здесь уже содержится и идея инакомыслия, и идея захвата власти. Это имплицитное содержание придает очень специфическую окраску слову «интеллектуал». На этом история слова могла бы и закончиться. В политическом лексиконе периодически возникают новые слова для обозначения совершенно конкретных политических тенденций, связанных с текущей политической конъюнктурой, но затем никому не приходит в голову мысль называть других людей этими устаревшими словами — разве что речь будет идти о сознательной метафоре или об уничижительной отсылке к прошлому.

История и семантика

Однако же понятие «интеллектуал», хоть оно и связано с совершенно конкретным и давно миновавшим моментом истории, употребляется во Франции до сих пор — и притом в почти первоначальном своем значении. В качестве доказательства сошлюсь хотя бы на манифест, опубликованный в ноябре 1993 г°Да по случаю проведения в Страсбурге «Общеевропейского перекрестка литератур» (тематика этого манифеста была почти дрейфусарской), или на коллективные петиции по поводу закона Дебре о лицах без документов, или на коллективные петиции по поводу предложенной правительством Жюппе реформы социального обеспечения 3.

Этот парадокс с историей, которая стала памятью, объясняется специфическим развитием дела Дрейфуса. Дрейфусары были вынуждены прибегать в своей борьбе к такому оружию, как сознательно вызываемый скандал, т.е. к средствам, нарушающим допустимые нормы. Например, утверждения Золя в его письме «Я обвиняю» основывались просто на умственной реконструкции, исходившей из нескольких косвенных улик. Такого рода утверждения подпадали под категорию диффамации, тем более что Золя нападал на высших должностных лиц государства и на некоторых руководителей армии.

Второй способ самоутверждения «интеллектуалов» проявился в вышеупомянутом письме протеста, которое стало для интеллектуалов своеобразным свидетельством о рождении. Это письмо призвано было показать, что Золя не сумасшедший: ведь о человеке, выдвигающем против других категорические обвинения без всяких доказательств, всегда можно сказать, что он сумасшедший. Но нет, Золя не сумасшедший, потому что за спиной у Золя стоят лиценциаты словесности, лиценциаты естественных наук, а также член Французской академии Анатоль Франс, члены Института*, профессора Сорбонны — разумные люди, занимающие почетное место в обществе. Свидетельство о рождении интеллектуалов основано прежде всего на коллективности их самоутверждения. «Интеллектуалы» берут числом, а не поодиночке. Они выступают как держатели некоей социальной власти лишь тогда, когда они собраны в группу, когда они объединяются в некоем коллективном действии. Именно основополагающая конфронтация, связанная с делом Дрейфуса, ознаменовала разрыв с прошлым и конституировала «интеллектуалов» как самостоятельную группу, как важнейшее «место памяти»**. В политической истории Франции и до дела Дрейфуса случались выступления интеллектуалов — если употреблять это слово в нестрогом смысле, задним числом. И Шато-бриану, и Гюго, и Ламартину, и Жорж Санд, и Мишле, и Тэну, и Ренану доводилось выступать с принципиально важными политическими декларациями в ходе тех или иных крупных общественно-политических дискуссий. Но каждый из них делал это от своего лица — как знаменитость, как известный писатель, прославленный ученый или поэт. Им не было нужды опираться на публичную поддержку никому не известных людей, пусть даже и закончивших университет. Великие люди были самодостаточны, каждый из них мог свидетельствовать от себя лично.
-----------------------------
* Французский институт (L'Institut de France, основан в 1795 году) объединяет в себе пять академий: Французскую академию, Академию надписей и изящной словесности, Академию наук, Академию изящных искусств, Академию моральных и политических наук. Таким образом, выражение «член Института» фактически равносильно русскому понятию «академик».
** Понятие «место памяти» (lieude memoire) отсылает к концепции Пьера Нора, легшей в основу семитомного коллективного труда «Места памяти» (1984-1993)и получившей широкое распространение в современных исторических исследованиях. Подробнее см.: Франция-память / Пер. с фр. Д. Хапаевой. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1999

Коллективность интеллектуалов возникает в момент дела Дрейфуса и отныне будет оставаться важнейшим признаком интеллектуалов на всем протяжении их дальнейшей истории. Такая коллективность находится в прямой зависимости от нового политического пейзажа, сформировавшегося к концу XIX века. Этот пейзаж — парламентская республика, где вся власть сосредоточена в парламенте и где единственными полномочными представителями общественного мнения являются парламентарии. Если интеллектуалы хотят заявить о своем мнении в обход этих официальных каналов, они должны образовать сообщество, которое выражает свою коллективную позицию в политических спорах. Как и все, кто хочет играть роль в демократическом обществе, они должны заявить о себе в качестве партии или политической группировки. Именно по этому пути и идут интеллектуалы, когда начинают подписывать коллективные петиции: сами эти петиции являются первым шагом к созданию формальных объединений и к подготовке долгосрочных действий. И в то же время интеллектуалы доказывают самим фактом своих выступлений, что профессиональные политики не справляются с возложенными на них обязанностями. Дело отнюдь не сводится к конкретным личным обвинениям вроде тех, которые выдвигал Золя в своем письме «Я обвиняю»: нет, своими выступлениями интеллектуалы ставят под вопрос легитимность политической власти в целом. В логическом пределе речь идет о постановке под вопрос самой парламентской системы с ее разделением труда между гражданами и уполномоченными представителями. Своей протестной активностью интеллектуалы подразумевают, что существующая демократия полна недостатков, дефицитов, пробелов и что задача исправления этих недостатков ложится на наиболее просвещенных граждан — т.е. на интеллектуалов. Но тем самым интеллектуалы по сути меняют политический порядок — а это оказывалось неприемлемым для профессиональных политиков, которые желали сохранить свою легитимность как единственно полномочных представителей общественного мнения. Однако еще большую нетерпимость к политическим посягательствам интеллектуалов проявляли интеллектуалы другого типа: интеллектуалы, отвергавшие понятие «интеллектуал», но все же являвшиеся интеллектуалами в банальном социологическом смысле слова. Эти последние оспаривали как саму необходимость пересматривать дело Дрейфуса (т.е. отвергали отправную точку всего предприятия), так и те конкретные приемы, к которым прибегали интеллектуалы-дрейфусары 4.

Начиная с того момента, когда они оказались вынуждены обороняться, т.е. с осени 1898 года, интеллектуалы-антидрейфусары тоже берут на вооружение приемы дрейфусаров, тем самым косвенно признавая наличие лакуны в существующей демократической системе и косвенно подтверждая легитимность коллективного действия интеллектуалов как противовластной силы, нарушающей принятые нормы. Коротко говоря, антиинтеллектуальные интеллектуалы тоже начинают публиковать петиции, проводить кампании в прессе, предъявлять обвинения некоторым дрейфусарам, организовывать свою лигу. Против дрейфусарской «Лиги прав человека» они учреждают «Лигу французского отечества»5. Таким образом, интеллектуалы создают две партии, противостоящие друг другу во всем, за исключением одного пункта: обе согласны в том, что создавать интеллектуальную партию — это легитимно.

И с этого момента слово «интеллектуалы» перестает обозначать одних лишь интеллектуалов-дрейфусаров; отныне это понятие охватывает также и интеллектуалов-антидрейфусаров. Итак, перед нами — коллективное действие как левых, так и правых интеллектуалов, протекающее по одинаковому сценарию и ведущее к созданию двух противостоящих друг другу партий — ибо здесь, как и в политическом поле, всегда имеются и сопротивление, и движение; и левый лагерь, и правый лагерь. Так создается новое политическое сообщество, рекрутирующее своих членов главным образом среди людей умственного труда. Теперь мы видим, как динамика дела Дрейфуса, необходимость мобилизовывать общественное мнение и появление новых приемов, используемых с целью такой мобилизации, приводят к широкому распространению понятия «интеллектуалы». Отныне это понятие будет уже не только политическим оскорблением и будет обозначать не только одну конкретную фракцию общественного мнения. Отныне оно обозначает категорию граждан, которые могут придерживаться противоположных мнений, но которые одинаково считают, что они призваны к участию в публичных дискуссиях — хотя и ради отстаивания расходящихся идеалов.

Конфликт ценностей: индивид или нация?

Дело Дрейфуса имеет основополагающее значение не только потому, что оно приносит с собой решающие изменения в словаре, авторепрезентациях и способах действия, к которым прибегают акторы, но также и по самой сути вопроса, который это дело поставило на карту. Здесь мы снова сталкиваемся с парадоксом: почему судебное дело одного человека коснулось интересов всего общества и определило новую решающую линию политического разлома? Почему из-за судьбы одного человека возникают целые политические партии, противостоящие друг другу? Объяснение состоит в том, что дело Дрейфуса непосредственно затронуло ценности, на которых базируется французская политическая память, и одновременно придало этим ценностям новый исторический смысл, связанный с актуальным контекстом. Дело Дрейфуса фактически реактивировало начатый Французской революцией вековой спор между приверженцами прав человека, ставящими права индивида выше интересов государства, и их противниками — теми, кто остались верны монархической идее государства; теми, для кого ценность государства стоит превыше всего, поскольку в государстве заключено единство нации; теми, кто, по известному выражению Гёте, готовы стерпеть несправедливость скорее, чем беспорядок. Защитницей государства является армия, и, постольку, поскольку стране угрожают внешние враги, французы не имеют права вступать в драку друг с другом и ослаблять армию. Таким образом, перед нами фундаментальный спор: кто выше — индивид или нация, индивид или государство? Это также два противостоящих друг другу представления о Франции: с одной стороны — Франция, связываемая с определенным политическим режимом, поскольку связываемая с определенным идеалом; с другой стороны — Франция, понимаемая как некая вечная сущность. Интеллектуалы и с той и с другой стороны осознают, что речь идет о защите базовых ценностей, — и осознают, что в этой борьбе они выступают как представители двух совершенно непримиримых друг с другом исторических традиций.

Вышесказанным объясняется и тот факт, что этот же самый спор будет вновь и вновь вспыхивать впоследствии, всякий раз в совершенно иных обстоятельствах. Не всегда речь будет идти именно об установлении чьей-то личной вины или невиновности, но всякий раз будут сталкиваться одни и те же системы ценностей, и всякий раз будут возникать коалиции интеллектуалов, которые будут остаивать эти ценности с помощью одних и тех же неизменных аргументов.

Между тем в политических дебатах вскоре после окончания дела Дрейфуса начинает возникать тема «конца интеллектуалов» и «предательства интеллектуалов». Это может показаться парадоксальным. На самом деле подобный идеологический сдвиг имеет два объяснения. Во-первых, дрейфусары победили и пришли к власти. Однако часть их бывших соратников констатировала, что, придя к власти, эти самые дрейфусары, столь преданные идеалам и принципам Французской революции, стали раз за разом предавать свои принципы. Клемансо, который в 1898 году был директором газеты L'Aurore, в 1906 году — министром труда, а затем стал премьер-министром, — этот самый Клемансо приказывает стрелять по рабочим, силой подавляет движение лангедокских виноделов, бросает в тюрьму лидеров ВКТ, главного французского профсоюза. Шарль Пеги в своем памфлете «Наша юность» (1910) делает отсюда вывод, что дрейфусарство, которое первоначально было своеобразной мистикой и отстаивало вечные ценности, теперь превратилось в вульгарную политику. Дело Дрейфуса оказалось трамплином для амбициозных карьеристов, которые благодаря этой политической битве получили доступ к министерским постам, к доходным должностям и теперь, дорвавшись до власти, полностью забыли о принципах, во имя которых они были поддержаны избирателями.

С другой стороны, иные, более привычные обвинения выдвигаются против победивших дрейфусаров антидрейфусарами. Им кажется, что дрейфусары были с самого начала глубоко двуличны: защита вечных ценностей использовалась ими как прикрытие для гораздо более низких интересов. С точки зрения антидрейфусаров, сама принадлежность к клану интеллектуалов уже является извращением, поскольку сама роль интеллектуала основана на лживых рассуждениях. Все эти обвинения станут классической тематикой «Аксьон франсез» — движения, которое начинает развиваться в 1900-х годах*. Внутренне извращены не только интеллектуалы — извращением является сама Республика: будучи слабой и неустойчивой системой, она предоставляет интеллектуалам полную свободу действий. Только контрреволюция позволит надолго очистить власть от интеллектуалов. Следует не только возвестить о смерти интеллектуалов: в случае необходимости их следует прямо убивать — социально и даже физически: первой жертвой этой кампании стал Жорес. Убийца Жореса находился под влиянием «Аксьон франсез» и ее нападок на лидера пацифистов 6.

-------------------
* L'Action francаise («Французское действие») — праворадикальное движение, именуемое так по названию своего печатного органа — ежедневной газеты (1908-1944)- Зародышем движения «Аксьон франсез» был созданный во время дела Дрейфуса «Комитет французского действия», затем преобразованный в «Лигу французского действия». Главным вдохновителем движения стал с начала 1900-х годов писатель-монархист Шарль Моррас (1868-1952)-

Так, очень быстро возникают три темы: тема предательства интеллектуалов, тема извращенности интеллектуалов и тема смерти интеллектуалов. Эти три темы будут всплывать вновь и вновь на всем протяжении XX века. Таким образом, часто возобновляющиеся инвективы в адрес дела Дрейфуса как исторического прецедента на самом деле косвенно способствуют упрочению памяти о деле Дрейфуса как учредительной памяти для интеллектуалов XX века.

(продолжение следует)


Tags: Франция, Шарль, интеллектуалы
Subscribe

Recent Posts from This Community

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments