Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Category:

Кристоф Шарль. Французские интеллектуалы от дела Дрейфуса до наших дней - 2

(продолжение)

Вечное возвращение одного алгоритма

Остается показать, как на протяжении XX века во Франции воспроизводились чередующиеся фазы взлета и упадка интеллектуалов, пассивной памяти и активной истории. Именно этим неизменным чередованием объяснялось регулярное воспроизводство в общественном сознании тем предательства, извращенности и смерти интеллектуалов.

Устойчивость работы этого механизма: от взлета к упадку и затем к новому взлету — была обусловлена рядом фоновых обстоятельств. Во-первых, вплоть до 1960-х годов число потенциальных интеллектуалов оставалось относительно ограниченным. Это число постепенно росло, но рост этот происходил в очень скромных масштабах, если сравнить его с сегодняшней ситуацией. Вплоть до 1960-х годов Франция не знала феномена, который называется «массовая интеллигенция». Если к 1900 году во Франции насчитывалось 30 000 студентов, то к 1935 году их число увеличивается до 80 000 человек (главным образом, за счет притока женщин). Наконец, к 1960 году количество студентов достигает 194 000- И только к 1970-м годам происходит качественный скачок: в 1975 году - 800 000 студентов, сегодня — более двух миллионов. Быть студентом в эпоху Народного фронта все еще означало принадлежать к крохотной элите. Аналогичным образом дело обстояло и в случае других интеллектуальных профессий, например в случае университетских преподавателей. Понятие «интеллектуал» начинает утрачивать привкус специфичности и значение элитарности не ранее 1960-х годов.

Следующим важным обстоятельством была травма, вызванная Первой мировой войной. Для интеллектуалов война 1914-1918 годов стала тяжелейшим ударом, поскольку дрейфусары изначально были пацифистами. Они выступали против власти военных и, следовательно, отвергали идею о неизбежности войны. Пацифистский идеал заметно потускнел в начале войны, когда интеллектуалы из обоих противостоящих лагерей стали единодушно вступать в ряды «священного союза»7. И однако же парадоксальным образом к концу войны происходит новая мобилизация «интеллектуалов» под знаменем пацифизма. Пацифистские идеи вновь завоевывают аудиторию: при этом на передний план теперь выдвигается идея согласия наций (принципы Лиги Наций). Возвращение к пацифизму являлось реакцией на колоссальные жертвы, понесенные молодым поколением интеллектуалов. Например, половина студентов Высшей нормальной школы этих лет погибла в окопах. Молодое поколение было особенно враждебно настроено по отношению к интеллектуальному истеблишменту, к наследникам антидрейфусаров, которые как раз занимались «промыванием мозгов», разжиганием воинственных настроений среди населения. Таким образом, инстинктивный пацифизм молодого поколения интеллектуалов знаменует возвращение к первоначальной дрейфусарской традиции 8.

Еще одним парадоксальным стимулом для этого возрождения дрейфусарства стала Русская революция. Многие левые интеллектуалы восприняли революцию 1917 года — прежде всего февральскую революцию — как повторение Великой французской революции, как ее отдаленный отголосок, как ее завершение. Надо учитывать специфическое тогдашнее восприятие, опиравшееся на совершенно иную информацию, нежели та, которой мы располагаем сегодня. Ведь даже сам Ленин апеллировал к наследию Парижской коммуны, а также поминал Робеспьера. Русская революция представала как конец царизма — т.е. деспотизма — и издали сильно напоминала конец монархии во Франции. Для тех, кто симпатизировал этой новой революции, новую актуальность обретали тем самым и идеалы революции французской.

Следующим важным обстоятельством было сохранение в период между двумя мировыми войнами сильного правоэкстремистского течения. Его выражением была «Аксьон франсез», достигшая в этот период своего максимального влияния. Идеология «Аксьон франсез» основывалась, с одной стороны, на обличении «вечного дрейфусарства», а с другой — на стремлении мобилизовать для борьбы с врагом единый фронт интеллектуалов-антидрейфусаров: ради достижения этой последней цели был опубликован целый ряд манифестов. Например, один из таких манифестов, выпущенный сразу после войны, назывался «За партию разума»: в нем разоблачался «интеллектуальный большевизм», выражением которого был опубликованный незадолго до этого манифест, написанный Роменом Ролланом и подписанный группой французских и иностранных интеллектуалов; в этом последнем манифесте содержался призыв к созданию «интернационала духа»9. Нетрудно разглядеть в манифестах «Аксьон франсез» продолжение коллективных писем эпохи дела Дрейфуса. При этом манифесты ультраправых провоцируют ответную мобилизацию тех интеллектуалов, которые, наоборот, остаются приверженцами республики и ценностей дрейфусизма. Таким образом, сильная традиция правого экстремизма способствует поддержанию традиции дрейфусарского типа на противоположном полюсе.

Последним из факторов преемственности является то, что в период между двумя мировыми войнами, как и в 1890-х годах, обострился латентный кризис правящего класса. Антипарламентаризм получает чрезвычайно широкое распространение — причем как на правом, так и на левом полюсе интеллектуальной среды: Республику объявляют упадочной системой, поскольку она оказывается не в силах решать накопившиеся проблемы. Как и в 1890-х годах, интеллектуалы чувствуют себя снова призванными играть политическую роль, поскольку профессиональные политики не справляются со своей ролью.

Таковы базовые факторы преемственности, объясняющие, почему при возникновении того или иного кризиса дрейфусизм и ан-тидрейфусизм могут возрождаться почти в первозданной форме.

Появление новых критериев

Но вместе с тем в XX веке мы наблюдаем и ряд новых феноменов, в силу которых память о прошлой роли интеллектуалов не может быть реактивирована в абсолютно первозданной форме. Роль этих феноменов не следует недооценивать.

Первый сдвиг касается такого параметра, как элитизм. Элитизм многократно ставился в вину интеллектуалам-дрейфусарам: подписывая петиции, позиционируя себя в качестве альтернативных представителей общественного мнения, конкурирующих с официально уполномоченными представителями, дрейфусары тем самым фактически претендовали на роль новой властной элиты. Основой для подобных притязаний служило признание того, что в силу самой своей социальной функции интеллектуалы более просвещены и несут особую ответственность перед общественным мнением. Но это было равносильно утверждению, что в демократической системе существуют привилегированные группы, а такое утверждение нарушало принцип равенства и потому противоречило самой идее демократии.

И вот в период между двумя мировыми войнами левые интеллектуалы отказываются от своего первоначального элитизма; отныне элитизм всецело становится достоянием правых интеллектуалов. Выступая в качестве защитников демократии, левые интеллектуалы теперь приходят к убеждению, что их задача состоит в том, чтобы делать демократию реальной, распространять демократию в глубину, а не замыкаться в элитарную группу. Иначе говоря, требуется распространять просвещение. В этой установке тоже можно обнаружить феномен памяти: некоторое число активных дрейфусаров уже пыталось в прошлом играть подобную роль. В частности, они занимались созданием народных университетов, призванных нести обездоленным слоям новые знания и одновременно противоборствовать влиянию того, что дрейфусары называли «дурной прессой», т.е. изданий, отстаивавших антидрейфусарские идеи, разжигавших антисемитизм и ксенофобию. Это был уже первый шаг к народу, как тогда выражались. В межвоенный период это движение возрождается. Начинает звучать требование ликвидации барьера между начальным образованием, предназначенным для будущих крестьян и будущих рабочих, — и лицейским образованием, предназначенным для узкой элиты, главным образом буржуазной: такой барьер был в тогдашней Франции очень мощным. Это требование останется центральным боевым лозунгом левых интеллектуалов вплоть до 1970-х годов; борьба за демократизацию образования станет важным фактором симпатии левых интеллектуалов к восточноевропейским режимам, проведшим радикальную реформу образования. Так, некоторые левые интеллектуалы, например Поль Лан-жевен или Анри Валлон, будут яростно отстаивать идею, что рекрутирование элит должно быть распространено и на низшие классы, чтобы раз и навсегда довести до конца революцию в области прав человека. И наоборот: наследники антидрейфусаров будут теперь выступать как единственные интеллектуалы-элитисты и будут соответственно требовать сохранения барьеров любой ценой: в противном случае Франция скатится к господству посредственности.

Еще один новый феномен, заявляющий о себе в межвоенный период, — нарастающая включенность интеллектуалов в регулярные политические организации. До сих пор вовлечение интеллектуалов в политическую борьбу носило спонтанно-эпизодический характер. Теперь же появляются партийные интеллектуалы, имеющие в кармане членский билет определенной партии и отстаивающие партийную позицию. Как интеллектуалы они проигрывают в личной автономии, зато выигрывают в коллективной действенности. Возникает раскол между теми, кто сохраняет верность прежней концепции и считает, что интеллектуалы должны воздерживаться от постоянного членства в политических партиях, — и теми, кто, напротив, считает, что интеллектуал является таким же гражданином, как и все прочие, и что единственная эффективная деятельность возможна для интеллектуала именно при вступлении в партию. Этот спор будет иметь центральное значение с 1920-х и вплоть до рубежа 1960-1970-х годов — до тех пор, пока будет сохраняться эта альтернатива между партийной ангажированностью и беспартийностью. И здесь опять-таки можно усмотреть диалектику памяти и истории. Следует ли сохранять верность учредительной памяти, на которую опирается группа, или же, наоборот, измениться с учетом новых политической реальности, обрекающей изолированных индивидов на маргинализацию, — измениться, рискуя тем самым предать первоначальную, вневременную концепцию борьбы за вечные ценности? В то же время именно благодаря этому спору об ангажированности интеллектуалов (ангажированности в новом смысле слова) появляется возможность для воспроизводства той памяти, на которую опирается первоначальное ядро группы, поскольку некоторое число интеллектуалов сохраняет неколебимую верность прежним ценностям универсализма и подчеркивает важность этих ценностей, разоблачая «измену клириков» (выражение Жюльена Бенда)*, которая происходит, когда интеллектуалы превращаются в членов партии.

-----------------------------

* «Измена клириков» (La trahison des clercs, 1927) — полемический памфлет французского писателя Жюльена Бенда (Julien Benda, 1867-1956), вызвавший бурные дискуссии в среде интеллектуалов.

Третий аспект новизны межвоенного периода связан с появлением новых средств информации. Во время дела Дрейфуса единственным средством мобилизации общественного мнения являлась пресса. В период между двумя мировыми войнами появляются новые средства информации: это прежде всего радио, но также и кино, поскольку в кинозалах показывают новостную хронику, которая тоже на свой лад информирует публику о политике 10. Между тем интеллектуалы имеют в эти каналы информации куда более ограниченный доступ, чем в газеты и журналы. Нужно быть особенно известным или признанным человеком, чтобы новые средства массовой информации поинтересовались вашим мнением по злободневным вопросам. Появление СМИ как особой сферы, подчиненной крупным частным интересам или требующей крупных вложений, ведет к расслоению интеллектуалов по признаку обладания мобилизующим потенциалом, т.е. обладания доступом в СМИ. Этот раскол будет со временем все усиливаться и усиливаться: происходит как бы разделение на «настоящих» интеллектуалов, имеющих доступ в СМИ, и на всех прочих, которые должны довольствоваться пассивной ролью ведомых либо же проявлять активность в узких кружках, не имея средств для более широкой пропаганды своих идей.

Наконец, последняя специфическая черта этой эпохи состоит в распространении такого феномена, как внутригрупповые дискуссии интеллектуалов. Какие новые злободневные вопросы должны служить поводом для мобилизации интеллектуалов? Должны ли интеллектуалы действовать в рамках, диктуемых учредительной памятью, или же надо действовать по-новому, применяясь к новой обстановке? Таковы главные темы этих дискуссий.

Центральным моментом мобилизации интеллектуалов межвоенной эпохи стал период Народного фронта. Если проанализировать период Народного фронта в сравнении с делом Дрейфуса, нас поразит целый ряд аналогий и проявлений коллективной памяти.

Во-первых, мобилизация интеллектуалов в пользу Народного фронта (т.е. союза левых сил) предшествует мобилизации политических партий. Как и в случае с делом Дрейфуса, именно интеллектуалы завладели инициативой по формированию общественного мнения: они вынудили политические партии присоединиться к процессу, уже набиравшему силу без участия политических партий. Конечно, это несколько идеалистический и упрощенный взгляд на процесс формирования Народного фронта, но тем не менее общественное мнение 1930-х годов видело ситуацию именно так. Мы знаем, что на самом деле все было сложнее: в частности, принципиально важную роль сыграло изменение сталинской стратегии по отношению к Франции; без этого изменения никакое сближение коммунистов с социалистами не стало бы возможным. Но современники событий — даже интеллектуалы — не были осведомлены о том, что происходило на самом деле. Для них самым важным событием было воззвание Комитета бдительности интеллектуалов-антифашистов, составленное после 6 февраля 1934 года 11, — иными словами, новая петиция, аналогичная письмам протеста интеллектуалов 1898 года; или создание комитетов в защиту единства, напоминавших комитеты Лиги прав человека; или, наконец, массовые манифестации, во главе которых шли наиболее известные интеллектуалы. Казалось, в новых декорациях ставится та же пьеса, которая уже была сыграна пятьдесят лет назад.

Второй фактор преемственности между делом Дрейфуса и Народным фронтом заключался в том, что в первых рядах Народного фронта стояли многие ветераны дела Дрейфуса — например, профессор Коллеж де Франс Поль Ланжевен (во время дела Дрейфуса имя Ланжевена фигурировало в числе первых десяти-пятнад-цати подписей Манифеста интеллектуалов); или Ален, преподаватель философии в лицее Генриха IV, также дрейфусар первого призыва; или Поль Риве, профессор Музея естественной истории, также старый дрейфусар; или, наконец, Виктор Баш, президент Лиги прав человека и президент Народного объединения, также являвшийся в момент реннского процесса 1899 года очень активным дрейфусаром.

Главный лозунг в программе Народного фронта — «Le pain, la paix et la liberte», «Хлеб, мир и свобода». Мир и свобода — две дрей-фусарские ценности. В лагере противников Народного фронта, правых экстремистов, мы обнаруживаем все тех же старых бойцов, которые были в свое время ярыми антидрейфусарами: это Мор-рас, Леон Доде, Анри Массис. Опять начинается разжигание ненависти, направленной на иностранцев и евреев (прежде всего на тогдашнего премьер-министра Леона Блюма), воспроизводящее дискурс дела Дрейфуса12. Вновь противостоят друг другу те же самые программы: с одной стороны — демократия, с другой — авторитарный режим; с одной стороны — пацифизм, с другой — культ армии как последнего бастиона на пути внутренних и внешних врагов.

Бег от схемы к схеме

Период между двумя мировыми войнами — время предельно напряженное: в политических спорах люди проявляют крайнее ожесточение, и эта ярость оставит очень глубокий след, поскольку на следующем этапе, во время войны, споры будут продолжены уже при помощи не ручек и перьев, а настоящего оружия. Сведение счетов придет к своему логическому пределу, когда правительство Виши объявит охоту на сторонников Народного фронта. Можно вспомнить судьбу Поля Ланжевена, посаженного под домашний арест; судьбу Виктора Баша, убитого вишистской милицией; в целом судьбу всех подвергшихся преследованию профессоров еврейского происхождения или левых убеждений. Симметричным ответом на эти преследования станет очищение Франции от коллаборационистов в 19440-I945 годах: казнь Бразильяка*, суд над Моррасом, проскрипционный список литераторов, опубликованный Национальным комитетом писателей. Гражданская война между интеллектуалами перестала быть войной чисто словесной и превратилась во взаимное исключение противоположных лагерей из интеллектуального и политического пространства.

-----------------------
* Робер Бразильяк (1909-1945) — французский романист и литературный критик, выпускник Высшей нормальной школы, литературный обозреватель газеты L'Action franchise (1932-1939). С 1937 года — главный редактор парижской газеты Je suis partout, которая в годы оккупации станет основным рупором коллаборационистов. С1941 по 1944 год. Бразильяк опубликовал много статей в поддержку гитлеровской Германии, После Освобождения был казнен за измену родине

Наряду с работой памяти здесь проявляются и разрывы исторической преемственности, обусловленные структурными изменениями, о которых шла речь выше. Политические партии играют теперь основополагающую роль. «Интеллектуалы» уже не могут оставаться совершенно вне политических партий. Они оказываются между молотом и наковальней, теряя как раз то, что составляло их силу: свою автономию. При этом они должны теперь высказывать свою позицию не только по поводу внутрифранцузских проблем, но и по поводу сложных международных вопросов, скрытая подоплека которых известна им гораздо хуже, чем подоплека внутренней политики. Они должны высказываться по вопросам, от которых зависит судьба уже не только Франции. Так, война манифестов вспыхивает по поводу Эфиопии в 1935 году (стало быть, речь идет о фашистской Италии); по поводу положения в Германии (стало быть, речь идет о нацизме), по поводу отношений с СССР (стало быть, речь идет о коммунизме), по поводу войны в Испании (стало быть, речь идет о войне и мире). Втискивать всю историю современности в прежние схемы памяти становится все труднее и труднее. Поэтому возникает все более сильный соблазн опираться на уже готовые трактовки событий, навязываемые обществу различными политическими силами. Выбор той или иной из навязываемых трактовок будет определяться целым рядом возможных импульсов: это и следование партийной линии, и принцип наименьшего зла, и резкая смена позиции, влекущая переход из одного лагеря в другой: от антифашизма к антикоммунизму и т.д. Такого рода «смены вех» становятся все более частыми. Интеллектуалы, которые, согласно своему изначальному идеалу, должны были бы служить ориентирами для выбора ценностных систем, сами теперь нередко оказываются дезориентированы и расколоты — даже внутри каждого из двух традиционно противостоящих друг другу лагерей: отсюда — поражающие иногда воображение переходы из лагеря в лагерь, например во время мюнхенского кризиса. Теперь опять, как и после дела Дрейфуса, начинают говорить об упадке интеллектуалов, о смерти интеллектуалов классического типа. Между тем в довольно скором времени, с наступлением нового исторического периода, интеллектуалы снова возродятся. В центре этого нового возрождения будет находиться эмблематическая фигура Сартра.

1945-1960: Сартр и компартия

Послевоенный период был назван — с моей точки зрения, безосновательно — «золотым веком интеллектуалов»13. Другое название этого «золотого века интеллектуалов» — «эпоха Сартра»14. Чем обусловлено это ретроспективное олицетворение?

Первое объяснение отсылает к чисто политической обстановке. Как и в 1890-х годах, как и в 1930-х годах, правящий класс опять подвергается жесткой критике — после того как надежды, порожденные Сопротивлением и Освобождением, оказались обмануты. Тем самым на политическом поле снова открывается роль для интеллектуалов: как и в две предыдущие эпохи, пик влиятельности интеллектуалов приходится на момент политического и идеологического кризиса. Новые поколения ищут для себя новых властителей дум: фигура Сартра идеально удовлетворяла этот запрос. Как это недавно сформулировали Анна Боскетти и Пьер Бурдьё, Сартр воплощает собой тип «всеобъемлющего интеллектуала»: он объединяет в себе функции Золя и Бергсона одновременно; он одновременно и самый известный писатель эпохи, и профессиональный философ, чей авторитет официально подтвержден высшими учеными степенями. Он — всеобъемлющий интеллектуал, поскольку пишет не только романы и философские трактаты, но еще и статьи для газет и журналов, выступает на радио, пишет для театра и кино и, наконец, руководит своим собственным журналом Les Temps modernes. Он может использовать целиком весь диапазон возможных для интеллектуала способов действия. Он занимает собой всю сцену. Он един в четырех лицах; он может обращаться к миллионной аудитории.

Но двух вышеуказанных факторов — фактора политической конъюнктуры и фактора личности — будет недостаточно, чтобы объяснить, почему Сартр смог стать знаменосцем для большинства интеллектуалов (в частности, для младших поколений). Необходимо принять во внимание еще и целый ряд последствий войны. Во-первых, как уже говорилось выше, эта война была, помимо всего прочего, еще и внутригрупповой гражданской войной интеллектуалов между собой. Результаты этой внутригрупповой войны были таковы, что вся правая часть интеллектуального поля опустела: правые интеллектуалы частью были уничтожены физически, частью подверглись остракизму или тюремному заключению, частью эмигрировали; а идеи, за которые боролись правые интеллектуалы, стали неприемлемы в новом политическом раскладе, сложившемся после войны. В итоге все интеллектуальное поле оказалось теперь почти полностью занято левыми интеллектуалами, наследниками дрейфусаров. Теперь, находясь в доминирующей позиции, они могли пойти еще дальше дрейфусаров и создать внутри себя новые разделения, основанные на более сложных принципах. Не имея, вплоть до алжирской войны, реальных соперников справа, они могли идти в своих требованиях до абсолютного предела — до революционного радикализма. Назвав свой журнал «Новые времена», Сартр тем самым утверждает, что наступил новый период, пришла новая эра. Мы открываемдля себя новый мир, как европейцы открывали для себя Новый свет. Название сартровского журнала подразумевает, что надо все начать сначала, осмыслить весь мир заново, с самого основания. В такой период обществу нужны философы — люди, доходящие в своих мыслях до самых корней, — тогда как в предшествующую эпоху ведущими интеллектуалами были по преимуществу писатели, такие, как Жид, Валери или Мальро.

Во-вторых, результатом войны стало очень мощное влияние компартии на интеллектуалов. Этот фактор тоже играет в пользу радикализации интеллектуалов, поскольку Коммунистическая партия позиционирует себя как партия революционная. Интеллектуалы, оказавшиеся в сфере притяжения компартии, были движимы (во всяком случае, именно так они рационализировали свою ангажированность впоследствии) новым революционным романтизмом и стремлением принадлежать к лагерю антифашистов, даже если для этого требовалось закрыть глаза на преступления и теневые стороны советской системы. Вот как пишет об этом Жан-Пьер Вернан — коммунист с 1932 года, критически настроенный коммунист с 1958 года, заявивший, однако, о своем выходе из компартии лишь в 1970 году, во время избрания Жоржа Марше генеральным секретарем ЦК ФКП (для Вернана человек, не участвовавший в Сопротивлении, не имел права олицетворять компартию):

Для человека моего поколения быть коммунистом значило думать, что мы вступаем в пору решающих битв с силами зла. В этих битвах должна была решиться не только наша личная судьба, но и судьба всего человечества. А самыми непреклонными противниками фашизма — противниками, которые могли противопоставить фашизму дисциплину почти военного типа и организацию не менее сильную, чем у фашистов, — были коммунисты 15.

И еще один важный феномен этого периода — нарастающий кризис республиканских ценностей и упадок традиционных левых партий, эти ценности воплощавших, — радикальной партии и социалистической партии. Этот кризис проявляется постепенно. Он связан с деколонизацией — совершенно новым явлением не только для французов, но и для самих интеллектуалов. В конце XIX века большинство дрейфусаров поддерживали колонизацию, утверждая, что Франция несет цивилизацию в Африку и в Азию. Но в 1950-х годах наследники дрейфусаров в большинстве своем, наоборот, разоблачают колонизацию, поскольку колонизация противоречит правам человека. Именно чтобы быть верными групповой памяти, они могут сформулировать для себя новую миссию — уже не освобождать народ, а помогать другим народам освободиться от гнета. Этот перенос задачи становится особенно явен во время алжирской войны.

(продолжение следует)

Tags: Франция, Шарль, интеллектуалы
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments