Александр Бангерский (banguerski_alex) wrote in intelligentsia1,
Александр Бангерский
banguerski_alex
intelligentsia1

Categories:

Кристоф Шарль. Французские интеллектуалы от дела Дрейфуса до наших дней - 3

(окончание)

Алжирский разлом

Алжирская война вывела на поверхность латентные доселе противоречия между памятью интеллектуалов и историей интеллектуалов. Некоторые называли алжирский кризис новым делом Дрейфуса. Между тем такая параллель отнюдь не является самоочевидной и нуждается в обоснованиях.

Первая возникающая здесь аналогия связана с самими событиями: на передовую линию общественного протеста опять вышла такая группа, как студенты. Первотолчком к протестной мобилизации студентов стала отмена отсрочек от армии. Алжирские события затронули групповые интересы студентов непосредственным образом: студенты — та часть интеллектуалов, мобилизовать которую оказалось легче всего, поскольку студентам было что терять. Но на эту прямую групповую заинтересованность наслаивается целый комплекс идеологических мотивов, известный ныне под названием «тьер-мондизм»*. Некоторые французские интеллектуалы считают, что своим участием в колонизации Франция предала идеалы Французской революции. Главными статьями обвинения оказываются нарушение прав человека по отношению к колонизируемым народам и применение пыток при подавлении восстаний. Разоблачая пытки и другие эксцессы, имеющие место со стороны французского правительства или французской армии, такие университетские профессора, как Пьер Видаль-Наке, Андре Мандуз или Анри-Ирене Марру, утверждают, что они продолжают традицию Золя и прочих дрейфусаров, защищавших попранные права невинного человека 16.
------------------------------

* Le tiers-mondisme, от фр. tiers monde («третий мир»).

Но, несмотря на любые традиции, история продолжается, и история вносит раскол в среду наследников дрейфусизма. Наряду с линией, представленной Видалем-Наке и прочими, существует и другая, еще более радикальная тенденция, которую поддерживает Сартр. Эту тенденцию воплощают те, кто подписал «манифест ста двадцати одного», и те, кого прозвали «носильщиками чемоданов»*. Для первых война в Алжире — это война, которая отказывается признать себя таковой, а значит, эта война незаконна. Следовательно, граждане Франции не должны в ней участвовать: участие в ней означало бы предательство самих идеалов, на которых основано французское гражданство. Для вторых алжирская революция — это часть происходящей сейчас мировой революции. Движущей силой этой мировой революции выступает не пролетариат, вопреки привычным верованиям коммунистов и некоторых левых интеллектуалов. Движущей силой мировой революции будут восставшие пролетарские народы третьего мира. Следовательно, долг революционно настроенных интеллектуалов состоит в том, чтобы помогать этим пролетарским народам — так же, как дрейфусары помогали рабочему классу получить образование; так же, как участники Сопротивления боролись с нелегитимной властью вишистов. Наконец, существует и третья тенденция (именно к ней на самом деле и принадлежит большинство интеллектуалов). Люди, воплощающие эту тенденцию, присоединяются к борьбе чуть позже и ведут ее во имя нового пацифизма, против угрозы военного переворота (как и в 1899 году) и под знаком памяти об антифашизме Народного фронта.

-----------------------------
* «Манифест ста двадцати одного» — «Декларация о праве на неповиновение в алжирской войне» (июль 1960; 121 подпись). «Носильщики чемоданов» («les porteurs des valises») — подпольная сеть французских интеллектуалов, поддерживавших алжирский Фронт национального освобождения (ФНО) и перевозивших из Франции в Алжир деньги для финансирования войны, а также предоставлявших убежище членам ФНО, находившимся в розыске.

Борьба против алжирской войны совпала по времени с отходом значительной части интеллектуалов от коммунистического движения. Это хронологическое совпадение имело двоякие последствия. Для тех интеллектуалов, которые стремились прежде всего к устойчивой воинствующей ангажированности партийного типа, антиколониальная борьба смогла послужить субститутом прежней борьбы за социализм или за коммунизм. Переключение на борьбу с колониализмом позволяло таким интеллектуалам полностью сохранить манихейскую логику противостояния двух лагерей. Эта логика, дорогая сердцу антифашистов, не допускала возможности какого-либо критического дистанцирования по отношению к общей борьбе: отсюда — череда сменяющих друг друга взрывов одинаково сильного и одинаково слепого энтузиазма по поводу разнообразных освободительных движений третьего мира. Эта новая вера, заместившая прежнюю коммунистическую или филокоммунистическую веру, заблокировала пути для критического осмысления прежнего опыта заблуждений: поэтому польские и венгерские события 1956 года не вызвали во Франции интеллектуальной дискуссии того масштаба, который был бы соразмерен этим событиям. Сартр, являвшийся попутчиком коммунистов с 1952 по 1956 год, ограничился тем, что порвал отношения с ФКП и с СССР, одновременно заявив в «Критике диалектического разума» о непреходящем значении марксизма. Таким образом, Сартр продолжил поклоняться логике дуального выбора «всё или ничего», просто перенаправив эту логику на служение иным политическим делам (Алжир, Куба, Вьетнам, маоизм). Он даже продолжил заигрывать с режимами советского типа, подключившись к антиимпериалистической кампании протеста против войны во Вьетнаме: участие в этой протестной кампании подразумевало прямую или косвенную поддержку северовьетнамского коммунистического режима из ненависти к американским захватчикам. В результате лидеры французской интеллигенции лишь в середине 1970-х годов смогли вновь вернуться к правозащитному пафосу дрейфусарского типа 17.

Эти три эпизода и эти периодические возрождения интеллектуалов показывают, почему слово «интеллектуал», которое возникло при столь конкретных и специфических обстоятельствах и которое вполне могло бы исчезнуть вместе с этими обстоятельствами, смогло тем не менее закрепиться в качестве организующего элементагрупповой памяти, позволяющего регулярно структурировать, с теми или иными вариациями, разные исторические периоды. Эта память, несмотря на все противоречия, с нею связанные, позволила интеллектуалам, которые либо с ней отождествляются, либо ее обличают, продолжать играть свою особую историческую роль.

Интеллектуалы опять под ударом

Однако с конца 1970-х годов начинает преобладать расхожее мнение о том, что интеллектуалы обречены на молчание, на упадок, на донкихотство или же на уход в узкие рамки своей профессии. Этот преобладающий пессимизм обусловлен тремя крупномасштабными факторами. Первая причина связана с изменившимися формами интеллектуальных дискуссий. Согласно логике пессимистов, господство новых СМИ ведет к упадку печатного слова и традиционной прессы, а значит, к ликвидации условий, в которых были возможны сложные публичные дискуссии. Даже если бы интеллектуалы и имели что сказать обществу, они лишаются каналов для широкого распространения своих мыслей, поскольку в подавляющем большинстве они не имеют доступа в те СМИ, с помощью которых только и можно теперь затронуть «общественное мнение». Те же немногие интеллектуалы, которым еще открыт доступ в такие СМИ, могут высказывать через них лишь предельно общие идеи. Следовательно, все подталкивает этих интеллектуалов к высказываниям на темы, вызывающие всеобщий консенсус, и к отказу от политических дебатов. Все это ведет к неуклонному сокращению удельного веса ценностных конфликтов, а именно такие конфликты и лежали в основе общественной роли интеллектуалов на протяжении ста лет их существования.

Второй сдвиг, о котором говорят пессимисты, связан с устареванием самого понятия «интеллектуалы». О каких, собственно, «интеллектуалах» может идти речь в эпоху массовых университетов? С одной стороны, никогда еще во Франции не было такого количества «интеллектуалов» в социологическом смысле, поскольку никогда еще не было такого количества людей с университетским дипломом. С другой же стороны, никогда еще статус «интеллектуала» не был привилегией столь крохотной кучки людей, поскольку лишь очень и очень немногие имеют возможность для мобилизации всех каналов общественного мнения 18. К этой парадоксальной элитизации добавляется проблема легитимности. К кому и от имени кого будут теперь обращаться интеллектуалы? Разве элитизм интеллектуалов XIX века, подхваченный затем правой интеллигенцией и отвергнутый левыми интеллектуалами в период между двумя войнами, — разве такой элитизм не противоречит, по сути дела, защите демократических ценностей?

Наконец, третий тупик связан с кризисом самих общественных споров как таковых. Существует ли еще хоть какой-то реальный спор? Подвергнув отрицанию все политические цели, которым они в прошлом, раньше или позже, присягали на верность, целый ряд интеллектуалов крайне левого направления предается теперь аполитичному мазохизму в духе идеи «от добра добра не ищут». По их мнению, сама по себе ангажированность всегда ведет к извращению идеалов: так Пеги обличал в свое время перерождение мистики в политику. Но если интеллектуал ограничивается безобидными и «консенсусными» целями, не отрекается ли он тем самым от принципов диссидентства, без которых было изначально немыслимо само понятие «интеллектуал»? Для агитации в пользу обще-признаваемых целей лучше подходят звезды шоу-бизнеса, чем патентованные интеллектуалы. Возможно ли сегодня выйти за рамки минимального консенсуса по самым общим республиканским принципам и сформулировать некие противостоящие друг другу системы ценностей?

Бесспорно, именно в этом последнем вопросе 90-е годы XX века наиболее решительным образом опровергли предсказания пессимистов 1980-х годов (аргументы этих «пророков молчания» были вкратце перечислены выше). Конфликт ценностей, начавшийся в 1789 году, отнюдь не завершился в году 1989-м. Наоборот, он стал еще более актуальным в обстановке множественных проявлений нетерпимости и интеллектуальной регрессии, о которых шла речь выше. Против такого суждения, основанного на аналогии, выдвигается, однако, то возражение, что мы в принципе не можем вернуться назад после того, как система СМИ перешагнула в своем развитии через качественный порог. Совершенно очевидно, что мы никогда больше не сможем воздействовать на широкую публику, если все, что имеется в нашем распоряжении, — это пятьдесят полемически настроенных газет в Париже и еще по газете на каждую субпрефектуру, как то было в 1890-х годах. Теперь невозможно стало и думать о том, чтобы несколько активно настроенных людей, собравшись, могли основать периодическое издание, посвященное культуре и имеющее широкую аудиторию.

Возрождение «интеллектуалов»

Тем не менее и в этом случае аналогия между двумя «концами века» может несколько релятивизировать подобный априорный пессимизм. Точно так же, как растущий контроль экономического капитала над прессой XIX века вызвал к жизни оппозиционную систему, состоящую из маленьких журналов и альтернативных площадок для дискуссий, — точно так же аналогичный захват крупных СМИ рыночными силами начиная с 1980-х годов вызвал к жизни множество альтернативных интеллектуальных сетей (местные радиостанции, газеты тех или иных ассоциаций, околоуниверситетские журналы, электронные сообщества и т.д.). В силу своекорыстного замалчивания деятельности этих сетей со стороны крупных СМИ мы, вероятно, недооцениваем роль подобных площадок в формировании «другого» общественного мнения. Но политические и идеологические обстоятельства последних лет, растущая сила движения общественных ассоциаций и новые технологии, создающие новое публичное пространство, могут со временем победить эту невидимую цензуру 19.

Во-вторых же (и здесь мы возвращаемся к третьему фактору нынешнего «кризиса интеллектуалов», указанному выше), центром общественных дискуссий во Франции вновь, как и сто лет назад, стал вопрос о национальной идентичности в связи с политическим развитием крайне правых сил, приливом ксенофобии, а также с новыми проблемами религиозного плюрализма перед лицом светского общества и слабнущего традиционного национального государства 20. Дрейфусары и антидрейфусары легко обнаружили бы своих духовных наследников в представителях двух наиболее заметных сегодняшних лагерей. С одной стороны — целое политическое течение играет на тревоге перед будущим, точно так же, как это делали националисты и антисемиты в конце XIX века. И с другой стороны, «антирасистский» лагерь стремится заново мобилизовать общественное мнение, разочарованное никчемностью основных политических партий, и ради этой мобилизации напоминает об опасных прецедентах межвоенного периода, приведших в конечном счете к институционализированной расистской ксенофобии режима Виши.

Таким образом, перед обществом вновь стоят те ключевые вопросы, на которые пытались ответить интеллектуалы и до, и после дела Дрейфуса: должна ли Франция оставаться открытой нацией или же стать нацией закрытой? Что остается сегодня от тех ценностей, на которых была основана французская нация? Станет ли ветхая традиция Средневековья и Старого порядка единственной общенациональной основой для сопротивления «мондиализации», т.е. культурной американизации, как пытаются нас в том уверить новые правые, все менее и менее маскирующие свой проект «консервативной революции»? Или же, наоборот, можно придать новую ценность учредительному акту Французской революции и его потенциальному универсализму — несмотря на всю слабость и робость недавних дискуссий, порожденных празднованием 200-летия Французской революции на фоне крушения просоветских режимов?21 Сходство с дискуссией, находившейся в центре дела Дрейфуса, усиливается тем, что в Германии развернулась аналогичная дискуссия, связанная с вопросом об оценке нацистского прошлого и об основах немецкой национальной идентичности до и после объединения Германии 22. Если эта дискуссия во Франции будет шириться и дальше, как это происходит на протяжении вот уже десяти лет, — тогда те, кто в 1890-х годах завоевал благодаря аналогичной дискуссии свою социальную роль, т.е. именно «интеллектуалы», смогут заново обрести эту общую функцию, некогда потерянную с приходом экспертов, партийных интеллектуалов или специалистов по консенсусу, а также с воцарением неолиберально-экономической доксы и свойственного ей разрушительного антиинтеллектуализма.

Есть и еще один благоприятствующий интеллектуалам фактор. Он связан, как ни странно, с самой неопределенностью нынешнего международного положения, прежде всего в Европе. Как во Франции, так и в других европейских странах мы наблюдаем рост озабоченности национальными интересами и возрождение националистических страстей. Питательную среду для всех этих явлений, несомненно, в первую очередь создали последствия социального кризиса, а также разрушительные эффекты неолиберализма и международной конкуренции. Но стимул к возрождению национализма порождается также и тем обстоятельством, что европейский дискурс оказался монополизирован силами, которые сводят все общеевропейские ценности к одним лишь выгодам от общего европейского рынка (а между тем, большинство европейцев все никак не могут вкусить плоды от этих якобы автоматически приходящих преимуществ). Выступая в качестве «функционеров всеобщности» (П. Бурдьё), ответственных за воспроизводство традиции европейских культур и за их развитие, интеллектуалы, ощущающие на своих плечах политическую ответственность перед лицом как неонационализма, так и безудержного неолиберализма, должны придумать и предложить социуму объединяющий всех культурный проект, способный заполнить это новообразовавшееся публичное пространство, которое парадоксальным образом остается совершенно пустым, несмотря на свою переполненность громкими фразами. Если развить идею Европы вплоть до ее глубинного смысла, о котором мечтали некоторые интеллектуалы XIX века, тогда целью окажется строительство такой Европы, универсализм которой был бы сопоставим с универсалистской концепцией, положенной некогда в основу республиканской Франции. Но строительство такой Европы предполагает утверждение единой, общей культуры, в которой на равных правах участвовали бы разные страны и регионы, вместе образующие Европу. Только такая культура сможет оттеснить на задний план вековые антагонизмы и стереотипы противостояния различных наций: многочисленные политические кризисы последнего времени показывают всю живучесть подобных стереотипов и, в частности, силу их воздействия на умы так называемой элиты, которой доверено строительство общеевропейской экономики. Мы будем иметь Европу без граждан до тех пор, пока мы будем иметь Европу без общей для всех многонациональной культуры, т.е. без образовательной системы, содержащей необходимый минимум общих знаменателей и общезначимых смыслов. Таким образом мы смогли бы вновь обрести космополитический идеал Просвещения, но на сей раз он был бы связан с новым политическим проектом, поскольку все существующие ныне федеративные или конфедеративные государства либо ограничены территорией скромного размера, либо основаны на господстве одной отдельно взятой культуры над культурами меньшинств: как показывают американские дискуссии, именно такое господство вызывает все больше и больше протестов.

Две идеологии, оказавшие в XX веке возмущающее воздействие на французскую интеллектуальную традицию, — коммунизм и тьер-мондизм — практически исчезли с горизонта, утратив свою роль полюсов притяжения. Если рассматривать историю французских интеллектуалов в перспективе долгосрочной конъюнктуры, как это было предложено выше, тогда коммунизм и тьер-мондизм предстают как две идеологии, фактически чужеродные интеллектуалам: они наложились извне на французские интеллектуальные споры и привели не столько к объединению, сколько к разделению предшествующих интеллектуальных традиций. На вид они давали интеллектуалам новую функцию, новую роль, новый идеал. Их исчезновение возвращает интеллектуалов к прежнему типу дискуссий: такие дискуссии в меньшей степени уходят из-под власти самих интеллектуалов.

Однако очерченная выше программа действий предполагает большую совместную работу интеллектуалов из разных стран, которую не так легко будет осуществить. Список задач на ближайшие годы весьма длинен: критическое осмысление всей предшествующей активности интеллектуалов и всех слабых мест такой активности; переосмысление истории Европы последних двух веков и истории всех составных частей Европы этого периода; продумывание способов реинтеграции, подходящих для «второй Европы», некогда отделенной, но законно желающей вновь обрести то место, которое было ей присуще в пространстве международных культурных обменов в межвоенный период; выработка программы действий, способных повлиять на политическую власть, устремления которой чрезвычайно ограничены в культурном плане, пронизаны утилитаризмом (влиянием культурной индустрии) и вместе с тем весьма путаны, поскольку продиктованы одновременно разными подходами к будущему Европы, не согласующимися между собой: голлистским, германским, англосаксонским подходом и т.д. Если мы выйдем за пределы французских рамок и рассмотрим интеллектуалов Европы как единое целое, станет ясно, что подобные линии раскола, унаследованные от политики и от специфической культуры, свойственной их изначальному национальному пространству, проходят и через сознание европейских интеллектуалов 23. Отсюда — и вся трудность, и вся важность диалога между интеллектуалами разных стран.

Примечания

1 См. Halbwachs M. La memoire collective [1950] / 2е ed. Paris: PUF, 1968, в частности, с. 7б~77-
2 См. подробный анализ в кн.: Charle С. Naissance des "intellectuels" (1880-1900). Paris: Minuit, 1990.
3 См.: Le Monde. 1993.5 novembre. P. 28.
4 Наилучшим образом позицию интел-лектуалов-антидрейфусаров, отвергавших действия «интеллектуалов», выразил Фердинанд Брюнетьер в своей статье «После суда» (BrunetiereF. Apres le proces // Revue des deux mon-des. 1898.15 mars). См. также: Com-pagnon A. Connaissez-vous Brunetiere? Enquete sur un antidreyfusard et ses amis. Paris: Seuil, 1997. P. 128 и след.
5 Подробнее об этом см.: Bredin J.-D. L'Affaire / Nouv. ed. rev. et augm. Paris: Fayard, 1993; Rioux J.-P. Nationalisme et conservatisme: La Ligue de la Patrie franchise. Paris: Beauchesne, 1977.
6 Можно также вспомнить, что во время реннского процесса (1899) была совершена попытка покушения на жизнь Лабори, адвоката Дрейфуса; в известный момент выдвигались даже утверждения, что и несчастный случай, приведший к смерти Золя (1902), был на самом деле подстроен правыми экстремистами. Еще один дрейфусар, Леон Блюм, станет жертвой нападения ультраправых 13 марта 1936 года.
7 См.: Prochasson С, Rasmussen A. Au nom de la patrie. Paris: La Decouverte, 1996; Prochasson С. Les intellectuels, le socialisme et la guerre (1900-1938). Paris: Seuil, 1993.
8 О пацифизме нормальенов см.: Sirinelli J.-F. Generation intellectuelle: khagneux et normaliens dans l'entre-deux-guerres. Paris: Fayard, 1988.
9 Манифест правых был опубликован в Le Figaro от 26 июля 1919 года; текст Ромена Роллана был напечатан в L'Humanite от 26 июня 1919 года; оба текста цитируются: Sirinelli J.-F. Intellectuels et passions francaises. Paris: Fayard, 1990. P. 41 и след.
10 Об этих трансформациях СМИ см.: Martin M. Mediasetjoumalistes de la Republique. Paris: O.Jacob, 1997, глава 5.
11 Воззвание, озаглавленное «Призыв к трудящимся», было опубликовано 5 марта, но составлено было 17 февраля 1934 года. См.: SirinelliJ.-F. Op. cit. P. 88.
12 См. в частности: Birnbaum P. La "Republique juive" de Leon Blum a Mendes France. Paris: Fayard, 1987.
13 Безосновательно — поскольку определяющими признаками интеллектуала являются его автономия и его критический дух. Между тем именно в названный период интеллектуалы в наибольшей степени отрекаются от своей автономии во имя партийности и предают свой критический дух во имя государственных интересов, интересов партии или некоей высшей инстанции: истории, пролетариата и т. д. Формула «золотой век интеллектуалов» была предложена Мишелем Виноком (см.: L'Histoire. 1985 № 83. Р. 209-34)-
14 Обо всем этом см., в частности: Boschetti A. Sartre et les «Temps modernes». Paris: Minuit, 1985; Verdes-Leroux J. Au service du Parti: Le Parti communiste, les intellectuels et la culture. Paris: Fayard; Minuit, 1983. Judt T. Un passe imparfait: Les intellectuels en France, 1944-1956 / Trad, franchise. Paris: Fayard, 1992.
15 Vernant J.-P. Le trou noir du communis-me // Vernant J.-P. Entre mythe et politique. Paris: Seuil, 1996. P. 579. При этом Вернан прекрасно информирован о положении в Советском Союзе, поскольку у него русская жена, он бывал в сталинской России начиная с 1934 года и знаком с диссидентами: «Я тогда просто не задавал себе вопроса о том, существует в СССР демократия или нет; я просто верил в Тексты: тексты Маркса и были для меня реальностью» (Ibid.). Эту трактовку подтверждает и свидетельство историка Мориса Агюлона, младшего современника Вернана (Вернан родился в 1915 году, Агюлон — в 1926-м). Сын школьных учителей-социалистов, Агюлон становится коммунистом в годы своей учебы в Высшей нормальной школе; он хочет быть верен французской революционной традиции красного Юга и дать этой традиции новое, настоящее развитие в условиях, когда старые, традиционные левые партии изменили делу революции (Agulhon M. Vu des coulisses // Essais d'egohistoire / Sous dir. P. Nora. Paris: Gallimard, 1987. P. 9-59).
16 Об интеллектуалах в связи с алжирской войной см.: Les intellectuels franqais et la guerre d'Algerie / Sous dir. J.-P. Rioux,J.-F. Sirinelli. Bruxelles: Complexe, 1991. В этой же связи о расколе университетской среды см.: Charle С. Academics or intellectuals? The Parisian professors of the University of Paris and political debate in France from the Dreyfus Affaire to the Algerian War // Intellectuals in Twentieth-Century France: Mandarins and Samurais / Ed. by J. Jennings. London; New York: St Martin's Press, 1993. P. 94-116.
17 Я имею в виду кампании в защиту некоторых диссидентов брежневской эры, а также кампанию в поддержку «Солидарности» после военного переворота в Польше в декабре 1981 года. . Эту последнюю кампанию возглавляли, в частности, П. Бурдьё и М. Фуко.
18 Я подробнее разбираю этот аспект ситуации в моей критической рецензии на книгу Реми Риффеля (Rieffel R. La tribu des clercs: Les intellectuels sous la Cinquieme Republique. Paris: Cal-mann-Levy, 1992): Charle Ch. Trop pres, trop loin // Le Debat. № 79 (mars-avril 1994). P. 31-37.
19 Поразившие официальных комментаторов стремительность и размах некоторых интеллектуальных и социальных мобилизаций последнего времени (забастовки ноября-декабря 1995 года, петиции против закона Дебре) подчеркивают эффективность неявной предварительной работы этих скрытых сетей.
20 Литература по этой проблематике безбрежна. Самый обобщающий и широкоохватный подход был предложен Морисом Агюлоном в его инаугурационной лекции в Коллеж де Франс: Agulhon M. Legon inaugurate a la chaire d'histdire de la France con-temporaine du College de France (n avril 1986). См., в частности, с. 8-20, повторенные затем в изд.: Agulhon M. Conflits et contradictions dans la France contemporaine // Anna-les ESC. 1987. mai-juin. P. 595-610; Agulhon M. Histoire vagabonde. Paris: Gallimard, 1988. T. 2. P. 283-306.
21 Об этом см.: Kaplan S.L. Adieu 89. Paris: Fayard, 1993.
22 См.: Devant I'histoire: Les documents sur la "querelle des historiens" (1987) / Trad. fr. Paris: Cerf, 1988.
23 О генезисе этих национальных пространств, которые разделяют европейских интеллектуалов, см. предварительные обобщения в моей работе: Charle С. Les intellectuels en Europe au XIXе siecle: Essai d'histoire comparee. Paris: Le Seuil, 1996; частичный английский перевод см.: The European Way / Ed. by H. Kaelble. Oxford: Berg, 2004; сокращенный немецкий вариант: Charle С. Vordenker der Moderne: Die Intellektuellen im 19. Jahrhundert. Frankfurt/M.: Fisher Taschenbuch, 1997.

Перевод Сергея Козлова

http://ec-dejavu.ru/i/Intellectuals.html

Tags: Франция, Шарль, интеллектуалы
Subscribe

promo intelligentsia1 july 14, 2018 15:25 4
Buy for 10 tokens
Нам - 10 лет! Я создал это сообщество 15 июля 2008 года. Поздравляю с юбилеем 536 Сообщниц и Сообщников, 488 Читательниц и Читателей, ну и себя, любимого, конечно! За последние 5 месяцев нас стало на 7 Сообщников и на 8 Читателей меньше... То есть число наше стабилизировалось, и мы с Вами,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments